RU
Дима, ты для меня личность уникальная, по сути — явление. С одной стороны, человек, прошедший фантастический путь, абсолютный рекордсмен по количеству наград и ротаций, твоей работоспособности удивляются все коллеги в индустрии; с другой — сохранивший в себе человечность и экологично относящийся ко всему, что касается своей жизни; герой для многих фантазийный, герой, которого надо додумать, дорисовать, закрытый, не вываливающий, как ты недавно сказал, «все внутренности на стол». Некоторые считают тебя человеком с неисчислимым количеством масок. Давай начнем с этого. Поговорим о масках и зрителе…
Давай…
Зритель, читатель, слушатель, с годами приближая к себе артиста, начинает думать, что тот — его собственность. Артист всем принадлежит, это всеобщее достояние, а значит, про него должно быть известно все, иначе герой «ненастоящий». Где та грань, чтобы отдать себя всего и при этом не потерять себя? И много ли тебе нужно масок?
Эта грань всегда в движении. Я вырос из той школьной истории, когда меня обвинили в том, чего я не делал. Я не нажимал школьный звонок — но мне не поверили. Там родился мой культ правды. Случился детский шок, который запомнился навсегда. Это мое топливо — быть искренним. И сцена стала тем местом, где я могу быть абсолютно собой — честным, оголенным, открытым. Но искренность — опасная штука. Она разрушает, если отдавать ее бесконечно. Раньше я раздавал лучи направо и налево. Сейчас учусь возвращать их себе. Это не эгоизм — это выживание.
Я не могу сказать, что у меня сейчас есть маски. Но они могут быть в будущем. Видимо, я их выбираю. Но надо понимать: сколь бы ты ни был искренним, желающим помогать, ты можешь бросать дрова в эту печь постоянно. Природа человеческая в этом вопросе ненасытна. Ты просто можешь развалиться на части, если не начнешь думать о себе, и люди так и будут падать на плечи и просить: донеси меня, пожалуйста. А ты берешь и несешь. Жертва какая-то получается. Порой я взваливаю на себя чужие боли, чужие проблемы, которые меня разрушают. Есть ощущение, что мне нужно кого-то все время спасать, помогать кому-то. А ведь от этого устаешь очень сильно. И только позже пришло понимание: не все ты обязан тащить. Хочу эти лучи немножко вернуть обратно.
Ты не раз говорил, что сцена — это единственное место абсолютной правды. И там можно быть искренним. Почему так?
Потому что сцена — это поток. Там нет возможности играть в маски: ты выходишь — и все считывается мгновенно. Я на сцене не могу врать, даже если захочу. Там я голый — эмоционально, энергетически. Это такая точка откровения. Ты должен быть искренним обязательно. Это еще и старая школа, которая сегодня претерпевает множество изменений. И это, наверное, единственное пространство, где я полностью себе доверяю. Все остальное — это поток, который был в предыдущем десятилетии, когда есть цель и ты не видишь совсем преград.
Готовясь к нашему интервью, я перечитал и пересмотрел массу материалов. И что-то мне навеяло текст великого Silentium! — «Мысль изреченная есть ложь». Я нигде не мог почувствовать тебя настоящим. У Шихман (признана иностранным агентом) — неясная исповедь и провокативный пинг-понг, будто нет понимания предмета; у Собчак все свелось к теме твоего алкоголизма, как эпитафия послесловию Самары и тех событий; у Стрелец ты хотя бы звучишь иначе, сепарируешь себя раннего от себя взрослого, тебя попытались раскрыть. Но повторюсь словами Пастернака: «Во всем мне хочется дойти до самой сути… До оснований… До корней», но не получается. Ты часто готов быть открытым? И что нужно, чтобы этот шлагбаум открылся?
Должна исчезнуть необходимость оправдываться или что-то доказывать. Знаешь, когда чувствую, что меня не препарируют, а слушают, приходит спокойствие. Я не люблю, когда из моих слов делают то, чего там нет. Я знаю, что это такое, когда тебя рвут на части. Мы забываем про зыбкий контекст. Поэтому, когда атмосфера честная, когда пауза — не ловушка, а пространство, тогда я могу быть настоящим. Впрочем, у меня все равно есть некая мысль, что я хотел бы оставаться в чем-то загадочным человеком. Я очень люблю в музыке эти аккорды неразрешенные, не тоническое трезвучие устойчивое, а когда оно немножко подкисленное какой-то секундой. Вот, музыкальным термином обосновав, чтобы человек сам додумывал в свою какую-то сторону, оставляю этот элемент для зрителя. Но сказать, что я неискренен, не могу. При этом я понимаю, что искренность — опасная штука. Даже перед самим собой. Вот я сейчас стою перед выбором на самом деле: мне меняться или оставаться каким был. Конечно, прежним уже не буду, но самое главное для меня — это не стать каменным каким-то человеком, как постамент. Я все время стараюсь не поставить какую-то точку, не зайти в этот тупик неразвития.
Сколько тебе нужно времени, чтобы проверить человека, чтобы препарировать его на микроны? Твоя цитата: «Возникают мысли, а почему именно этот человек со мной, ведь раскрыть душу непросто, мне приходится постоянно создавать колоссальное количество фильтров, проверок, на это зачастую просто нет времени».
Да, все так. Ну это могут быть во многих вещах проверки. Могу писать сообщения и закладывать туда какую-нибудь «ресничку» — брошу и посмотрю, как на нее реагируют. Или, как пример, говорю уверенно, что в курсе того, о чем человек кому-то сказал — и смотрю на реакцию. Мне сразу понятно, человек это делал или нет. Могу отправить три разных сообщения внутри одной группы знакомых людей, заложив туда особое ДНК, — и понять, с какой стороны это вернется, кто источник. Маркеры — это события, действия. Достаточно десятка событий — и я пойму многое о человеке.
Но ты же понимаешь, какой это объем нагрузки? Психологической.
Конечно. А представляешь, какой это объем обработки информации…
В детстве ты вынужден был быть старшим, ответственным. Это воспитало в тебе спасателя. Это больше дар или тяжесть?
И то и другое одновременно. Я всегда был самостоятельным, с детства ездил сам по ночам куда-то, занимался, работал. Я умею держать удар, у меня сильная зона ответственности. Как старший — я приходил, решал вопросы. На меня можно было положиться.
Из твоего интервью в прошлом году: «Артистов сейчас становится много. Как будто бы перенасыщен эфир. И не хватает песен большой формы». Есть ли у тебя дефицит формы в творчестве?
Формы хочется и смыслов. Я же человек, пришедший из классической школы. Хочется вернуться к классике и совместить жанры. Поэтому я все время стараюсь найти некую середину, чтобы это было культурно, интеллигентно, но и чтобы одновременно это был какой-то панк.
Окончив Гнесинское училище, став профессиональным молодым артистом, ты никогда не сожалел, что первый свой шаг сделал именно вот таким, не классическим? Ты осознанно это сделал?
Конечно, осознанно. Только недавно, лет 10 назад, эстрадные исполнители стали делать какие-то совместные истории с классическими музыкантами. Раньше это воспринималось в штыки — у нас четкое зонирование было, без смешения жанров.
Когда на юбилее Пахмутовой я впервые услышал в твоем исполнении «Высоту», я потерял дар речи: тембральность, эмоция, энергия, сила. В 2011 году после твоего участи в «Призраке оперы» Зураб Соткилава, кстати, с которым ты занимался музыкой, сказал: «Вот такая страсть должна быть! Хотелось бы, чтобы оперные певцы были с такой страстью».
Приятно, что ты сейчас это вспомнил. Да, классика — фундамент, на котором я стою. Она дает мне дыхание. Она как кислород, как дом, как абсолютная система координат. Я с детства был инфицирован «классическим ключом», изучал классику в Гнесинке, и для меня этот мир — самый фундаментальный. Коснувшись его, понимаешь, что все остальное — не то. Я играл на мандолине в сводном оркестре три года. Играл всенародные композиции на концертах, на аккордеоне занимался семь лет. Многое умею. И все время думаю, как, имея такой опыт в жизни, воспользоваться им вновь и раскрыть эту особую раковину с сокровищами. Ни дня не проходит, чтобы я не думал о концерте классической музыки, околоклассическом концерте.
Знаешь, каждое лето я начинаю искать педагога, чтобы продолжить заниматься академическим вокалом. Я даже квартиру купил рядом с консерваторией специально. Мне не хватает общения с классическими людьми, с людьми застывших форм, фундаментальных. С ними спокойно, понятно — это канонические вещи. Это важно в моменте, когда живешь в абсолютном хаосе смены стилей. Хочется вернуться к фундаментальному истоку. Именно поэтому я могу экспериментировать — потому что знаю, куда возвращаться. Желание опять туда окунуться — оно перманентное. Главное — найти время и выскочить из нашей системы бесконечных взаимодействий, обещаний, обязательств, проектов и всего остального.
Ты обсуждаешь это с коллективом?
Я спорю с коллективом, а мне говорят: но ты же не сможешь постоянно находиться только в серьезной форме. Это правда, мне скучно через одну рельсу ходить. И поэтому в концерте двухчасовом у меня может быть все — и советская эстрада, и кроссовер, и элемент электронной музыки. Мне нравится все, в чем есть энергия, в чем есть смысл.
Недавно в твоей команде произошли непростые расставания, ты поменял директора. Ты трудный человек?
Я требовательный. Очень эмоционально тяжело, ведь я прикипаю к людям, но если вижу, что возникают «стопы»... Произошла большая смена в коллективе, потому что старые взаимодействия уже сломаны, не работают. Для меня важно, чтобы люди прежде всего фанатели от музыки и от процесса. Мне нужны люди — фанатики своего дела. Если человек не фанатик, нам не по пути. Нужен фокус и внимание. Ко всем и к себе я стал более требовательным, более разборчивым.
Ты говорил, что с детства обладаешь особой чувствительностью. Говорил о том, что зачастую избегаешь зрительного контакта, чтобы не раздавать энергию. Это защита? И что значит эта твоя эмпатичность?
Это значит — слышать даже то, что человек еще не сказал. Считывать глаза, плечи, дыхание. Иногда это дар. Иногда проклятие. После проекта «Не молчи», где я пропустил через себя десятки человеческих трагедий, понял: мне нужны фильтры. Иначе превращаешься в сосуд, который все время наполняют, но которому никогда не дают опустеть. Сегодня я учусь закрывать двери, чтобы не утонуть в чужом море.
Да. Я слишком много чувствую. Люди иногда не понимают, насколько тяжело мне дается шум, плотный контакт. Иногда даже взгляд может вытянуть слишком много. Я с детства вижу людей насквозь. Я садился в автобус до музыкальной школы и внимательно изучал людей, каждого. Мог смотреть какой-нибудь бабушке в глаза и понимал, что с ней происходит. Мог заплакать, почувствовать кого-то. Как в фильме «Зеленая миля», помнишь? Мне с детства говорили родители, что у меня есть какое-то седьмое чувство. Поэтому стараюсь не смотреть людям в глаза. Как гиперэмпат, еще и раскачавший в себе эти навыки, от информационного шума я очень сильно устаю. Научился закрываться, чтобы выжить.
Но ты живешь на диких скоростях.
Да, на сцене мой мозг работает в десятки раз быстрее, чем в обычной жизни. А в толпе — наоборот. Это несоответствие и создает боль. Поэтому я часто выбираю тишину. Она лечит.
При наблюдении за тобой, за твоими реакциями, твоей дистанцированностью от каких-то выяснений, конфликтов, разборов, иногда создается впечатление, что ты будто пластилиновый — гибкий, уходящий в себя и дающий другим решать вопросы, которые ты не хочешь решать. Нет ощущения, что тебя что-то выводит. Вот что искусственный интеллект ответил на этот пассаж: «К сожалению, у меня недостаточно экспертизы, чтобы понять, что может выводить из себя Диму Билана». Что все-таки тебя раздражает в людях?
Медлительность. Тупость. Не в смысле образования — в смысле неслышания. Когда ты говоришь, а человек не улавливает. Я думаю быстро, чувствую быстро, принимаю решения быстро. Это часть моей профессии: на сцене время идет иначе. И когда я сталкиваюсь с «медленным миром», мне буквально становится тяжело дышать. Я понимаю — это мой крест. И я говорю честно: да, меня это раздражает.
К вопросу о проектах и творчестве. Как сейчас живет проект Alien24 — еще один твой вектор?
Я пишу иногда в стол, набираю идеи. С проектом Alien24 я вышел на очень крутых мировых электронщиков, вернее, они сами на меня выходили. Но моя основная работа не дает возможности уделить этому достаточно времени. Если перестать заниматься экспериментами, можно превратиться в «человека про дeньги», а это с творчеством не коррелируется.
Твоя цитата: «Деньги — производная твоего удовольствия. Нет удовольствия — нет денег». Ну я бы перефразировал: это производная творчества, согласись? Какие у тебя отношения с энергией денег?
Деньги — это хорошо, замечательно, я их фиксирую, наблюдаю, считаю, но не циклюсь сверхмощно. Когда нужно, циклюсь, когда нет — нет. Заметь: как только ты начинаешь говорить с творческими людьми о бумагах, о деньгах, о стоимости, о долях — творчество пропадает. Начинаются скандалы, разборки. Каждый думает, что сделал больше. Ловушка. И это разбивает все творческое начало. Деньги дают свободу не зависеть от людей, которые могут навредить, и возможность выбирать творчество, а не компромисс. Но это не самоцель. Самоцель — не остановиться, не заплесневеть, не зачерстветь.
Альбом «Вектор V». Это репетиция к тому, чтобы прийти к Виктору — твоему имени от рождения?
Да-да-да. (Задумался) Это очень личный момент. Я не могу, вероятно, быть до конца искренним, потому что у меня стоит барьер. Барьер в виде имени. Люди, которые называют меня Виктором, — тут барьера нет. «Вектор V» — это альбом, который я два с половиной года делал. Поиски, переписки, терабайты обсуждений. Это мое движение к себе.
Получается, никаких игр, это не потенциальная маска, а искреннее желание видеть себя по-новому?
Безусловно. Несмотря на то что я благодарен образу Димы Билана, с которым достиг успеха и признания, иногда чувствую необходимость уйти в другую сторону.
Ты говорил, что в детстве ты всегда все решал и брал ответственность на себя. Кто, по-твоему, сильнее, характерно жестче, кто способен на волевые решения? Дима или Виктор?
Интересный вопрос. Наверное, Дима. Но тут важно понять: каким бы ни был мой внутренний голос, восприятие и ощущение себя, моя жизнь — это череда решений, принятых исключительно мной. Я ни в чем не чувствую зажатости или ограничений, я все могу решить сам. Ограничения есть, пожалуй, в обязательствах перед моей публикой, моим зрителем. Все остальное — лишь приемы для того, чтобы выйти к аудитории, и выйти красиво.
Твоя цитата трехлетней давности: «Я никогда не был один. У меня всегда были какие-то отношения, но все равно в них я ощущаю себя не до конца понятым». Почему ты не чувствовал себя понятым? Тебе не кажется, что некая неполнота твоего раскрытия перед миром, перед тем, кто рядом с тобой, стала триггером для неполного понимания тебя?
Я очень чувствительный человек и, как мне кажется, зачастую вижу людей насквозь. Но зачем об этом говорить. Вытащить счастье на поверхность просто, и оно сразу закроется. Вероятно, придет время, и я решу открыть свои фишки, когда у меня закончится порох. Но сейчас это никому не нужно. Во всех иных вопросах я более волен, открыт. И у меня есть индульгенция — это вера. Мне верят, у меня коэффициент доверия очень высокий, я этим очень дорожу. Поэтому, честно говорю: оставьте мою личную жизнь мне, я не хочу повторять опыт других известных мне людей.
Немного о легком. У тебя сформированный стиль, ты хорошо одеваешься. Выбираешь все сам или помогают друзья, стилисты?
У меня есть три портных и три стилиста, которым я, конечно, вынимаю мозги. Вроде так и не скажешь, но со мной тяжело. (Смеется)
Многие знают, что ты любишь готовить. И готовишь сам. Вот если бы твои песни были блюдами, то какое блюдо представляла бы, например, песня «Ночной хулиган», а какое, скажем, «Мечтатели»? Какие там ингредиенты и способ подачи?
Могу, но для этого нужно время. (Смеется) Ну хорошо, «Ночной хулиган» — это наваристый борщ. А «Мечтатели» — однозначно десертное блюдо, зефир какой-нибудь. (Смеется) Вот кстати, смотри, супчик сегодня сварил, очень вкусно.
А сейчас надо сосредоточиться. Ты в параллельной реальности, и у тебя всего минута. Ты на крыльце школы, сейчас прозвенит звонок, откроются двери и ты увидишь напротив симпатичного парня — это ты 30 лет назад. Что ты ему скажешь, о чем предупредишь?
Я просто вот так присяду на корточки, посмотрю ему в глаза и скажу: «Все будет хорошо, не переживай». Витя поймет.
Когда придет время, и вне зависимости от того, веришь ты в это или нет, ты окажешься в новом и уже неземном мире перед некой неосязаемой силой. Тебе предложат выбрать одно, всего лишь одно желание… Что ты скажешь?
Я попрошу еще одно перевоплощение, но не сейчас, лет через сто…
У меня к тебе есть еще 7 вопросов — их задали те, кому ты интересен и кто давно хотел тебя о чем-то спросить, но не успел это сделать раньше.
Мари Краймбрери: Почему ты поверил в меня?
Я сразу увидел в тебе огонь. Ты писала мне еще тогда, когда тебя мало кто знал, и в твоих словах было не желание «понравиться», а желание «выгореть честно». У меня возникло ощущение, что мы знакомы сто лет: будто учились вместе, росли рядом. Это не про расчет — это про человеческое узнавание. И конечно, ты умеешь говорить о простом так глубоко, что это цепляет. Поэтому я и поверил — потому что почувствовал тебя.
Аида Гарифуллина: Если бы ты мог увидеть музыку будущего — какой бы она была?
Я вижу будущее в симбиозе электронной и классической музыки. Так, как делали Циммер, Вангелис, Артемьев. Когда синтезаторы не убивают оркестр, а раскрывают его. Это музыка, где энергия света соединяется с фундаментом вечных форм. Я бы хотел быть внутри такого направления.
Ay Yola: Если бы мы сделали еще один трек вместе — в каком жанре?
Я бы пошел в эпос. Соединить татарский эпос, кавказский эпос и русский эпос — сделать что‑то общечеловеческое, что раскрывает корни, голос Земли. Когда мы делали Homay, я чувствовал, что это не песня — это родовое дыхание. Следующий трек я вижу таким же глубоким, но уже трехслойным, трехкультурным. И в электронной форме.
Владислав Лисовец: Какая твоя следующая глобальная цель?
75‑тысячник. Концерт, где стоишь перед гигантским живым организмом людей, и энергия идет в обе стороны. А еще — кино. Большое, сильное, настоящее кино, которое можно прожить. Остальные цели слишком личные, чтобы их выносить наружу.
Игорь Крутой: Почему «Только с тобой» не стала нашим хитом?
Честно? Я сглупил. Я тогда не понял величия момента, зацепился за аранжировку, искал, куда встроить себя, вместо того чтобы просто принять песню как манну небесную. Я был не в том состоянии, чтобы увидеть, что происходит. Это моя ошибка.
Лолита: У меня к тебе никогда не было вопросов. Есть пожелание: дорогой перфекционист, хоть иногда выдыхай!
Спасибо. Я восхищаюсь твоим умением меняться, твоей режиссурой, твоим нутром. И я принимаю это пожелание. Постараюсь. Хотя бы иногда.
Пелагея: Топ‑3 твоих планов на 2026 год?
Первое — выдержать три больших концерта подряд вокально. Второе — продать дома и закрыть ипотеку. Третье — сделать шаг в сторону, где я снова почувствую обновление. В чем именно — пока оставлю в себе.
Три грандиозных концерта Димы Билана и премьера новой программы “Я просто люблю тебя” – 13, 14 и 15 февраля в LIVE Арена.
Фото: Ирина Аникина.
Продюсер: Ульяна Кальсина.
Арт-директора: Ирина Аникина, Даниил Федотов.
Стиль: Татьяна Фомченко.
Груминг: Ксения Турчанинова.
Сет-дизайн: Алия Самохина.
Гафер: Валентин Панков.
Осветитель: Денис Картавцев.
Ассистент стилиста: Анна Питиримова.
Ассистент сет-дизайнера: Тимофей Гриценко.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:
