Андрей Максимов: "Любой вид искусства, в котором есть что обсудить, вызывает споры и разногласия"

Кино приносит славу, соцсети — узнаваемость, а сериалы — мгновенную популярность. Но Андрей Максимов, успевший запомниться зрителям яркими ролями на экране (маньяк Головкин из «Фишера», Вадим «Желтый» из «Слова пацана. Кровь на асфальте», Бенкендорф из «Лермонтова»), остается верен другому — театру. Там, где нет дублей, где нельзя переснять неудачный момент, где энергия зала и игра актера сливаются в едином порыве. Его любовь к сцене — не дань традиции, а осознанный выбор: именно в театре, по словам самого Андрея, происходит настоящий творческий поиск.

Подтверждение тому — недавняя премьера «Гамлета» в МХТ им. Чехова, вызвавшая широкий резонанс. В постановке Андрея Гончарова Максимов сыграл Клавдия, а заглавную роль исполнил Юра Борисов. Спектакль наделал много шума из-за неожиданной режиссерской концепции.

Андрей, «Гамлет» был одним из самых ожидаемых спектаклей сезона, а стал одним из самых обсуждаемых и даже скандальных. Как ты к этому относишься?

Если театр человека как-то трогает — это здорово. Поэтому я спокойно реагирую на разные мнения. И очень редко отвечаю на какие-либо комментарии.

Но Олегу Меньшикову, назвавшему постановку «театральной катастрофой», ты ответил, причем довольно резко.

Было такое. Но тут уже нечего комментировать.

Михаил Боярский тоже раскритиковал спектакль. Получается, артисты постарше не одобряют эксперименты с классикой?

Любой вид искусства, в котором есть что обсудить, вызывает споры и разногласия. Так было с фильмами «Таксист» с Де Ниро и с «Танцующей в темноте» с Бьорк. Я ни в коем случае не сравниваю наш спектакль ни с каким произведением, это вообще не мое дело, просто говорю о том, что в каждом поколении есть постановки, фильмы, картины, книги, которые вызывают большое количество споров, разногласий. Кто-то пишет, что это гениально, другие — что чудовищно. Значит, есть о чем говорить, и это здорово.

Художественный руководитель МХТ им. Чехова Константин Хабенский сказал, что спектакль не оставил равнодушным ни одного зрителя, «а для театра это гораздо лучше, чем молчание». Высказывал ли он свое мнение во время подготовки «Гамлета»?

Константин Юрьевич всегда очень деликатен в этих вопросах. Если и говорит, то только с режиссером. Нас он поздравил с премьерой и похвалил за старания.

Как же ты стал Клавдием — убийцей отца Гамлета и «улыбчивым мерзавцем»?

Меня пригласил в спектакль Андрей Гончаров — режиссер, с которым я уже не первый раз работаю. Увидел меня в роли Клавдия. Осенью прошлого года начались репетиции, которые продолжались и зимой. А весной мы уже плотно готовились к премьере. Очень люблю этот спектакль, рад, что Андрей меня позвал и мы снова с ним поработали — я ему доверяю и ценю как режиссера.

Тебя не смутило, что спектакль экспериментальный? Гамлет предстает в фольге и на роликах.

Я не разделяю театр на классический, авангардный, экспериментальный. Театр есть театр, и каждый режиссер приходит со своим видением. А каждый его спектакль — личное высказывание. Поэтому я могу лишь поддержать это высказывание и согласиться участвовать или отказаться. Высказывание Андрея мне близко. Что касается фольги и роликов — костюмы создавала талантливый художник Маруся Парфенова-Чухрай. Долго исследовала, разрабатывала и приносила эскизы, мы смотрели, примеряли, оценивали. Получилось необычно, интересно. Конечно, это не классические для XVI века наряды. Но я не вижу в этом никакой проблемы. «Гамлет» был написан пять веков назад. И теперь мы возвращаемся к нему в совершенно других реалиях, с другими проблемами. В этом же и суть театра, на мой взгляд: вернувшись к какому-то произведению, которое было написано давно, найти в нем что-то актуальное. Я не боюсь экспериментировать, потому что для меня театр — это абсолютное место свободы. И я стараюсь быть свободным на сцене — настолько, насколько могу. Что касается зрительской любви к экспериментам с классикой, то они тоже вправе выбирать.

Выбирать — посещать такие постановки или нет?

Да. Если не нравится спектакль или режиссер, никто не заставляет идти и смотреть, платить большие деньги за билеты. А бывает, что человек хочет, но не имеет возможности посетить постановку. Мне это знакомо: когда я был студентом, не мог позволить себе билет за пять тысяч рублей. Но пытался что-то придумать, писал знакомым. Сейчас я тоже стараюсь помогать — если могу, сделаю.

Что еще привлекает тебя в театре, помимо свободы? Сейчас многие артисты отдают предпочтение кино.

Думаю, свобода — это самое главное. Ты можешь делать все, что хочешь. Особенно если с режиссером на одной волне, если твои коллеги — это команда единомышленников.

Я недавно прочитал фразу, которая меня впечатлила: зритель в театре реагирует на ситуации, которые происходят на сцене, не потому, что его трогает игра артиста, а потому, что он узнает в этом себя. Причем это может быть на каком-то совершенно бытовом, простом уровне. Достаточно одной реплики между героями, и человек начинает вспоминать свое детство, какие-то случаи, которые до сих пор его беспокоят. И поэтому часто, когда зрители смотрят спектакль и видят на сцене действительно свободных и живых людей, их это триггерит. Они к этому не готовы, сразу хотят загнать артистов в какие-то рамки — например, в рамки классического театра. Все потому, что эти зрители сами внутренне несвободны. Любой вид искусства, заколоченный в рамки, перестает дышать — становится прелым, пресным и абсолютно не работает.

Слишком близкая дистанция в театре тебя не смущает?

Раньше я работал в театре юного зрителя, там есть небольшое пространство — флигель, белая комната, в которой помещается всего 50 зрителей. И я всегда очень любил эти спектакли, потому что там ощущаешь настоящее единение с залом — не имеешь права быть каким-то нечестным ни на секунду, ведь зрители видят каждую твою микромимику. Помню, когда была пандемия, мы играли там один из моих любимых спектаклей — «Брак поневоле» по Мольеру, который поставил мой однокурсник Саша Плотников. И зал, по жестким санитарным меркам, мог быть заполнен не больше чем на 10 процентов. Так что мы выступали перед шестью зрителями. (Улыбается) Это был один из самых запоминающихся случаев в моей жизни, поскольку я чувствовал необыкновенное единение с присутствующими.

Любишь смотреть на людей в зале?

Да, за это меня постоянно ругали в театральном институте. Но мне очень нравится наблюдать, всматриваться в лица. Есть моменты в спектакле, когда я могу это сделать. Удивительно осознавать, что благодаря происходящему на сцене ты стал очень близок с чужими людьми. Сейчас они смотрят на сцену, грустят и смеются вместе с тобой, через несколько минут уйдут, через день-два совсем забудут о тебе, но сейчас вы все на одной волне, будто подключились друг к другу.

Ты также с успехом играешь в антрепризе «Имя» по одноименной французской пьесе, где у тебя очень разговорчивый герой. Как ты учишь такие большие тексты?

Не хочется быть пафосным сейчас, но я все-таки скажу: это моя работа. (Улыбается) Она не самая сложная в мире. Я должен учить слова и с разной степенью убедительности говорить их со сцены или на камеру.

Звучит как-то слишком односложно и просто.

Но это так, если убрать все красивые фразы. (Улыбается) Константин Аркадьевич Райкин в моноспектакле «Записки из подполья» два часа говорил со сцены сложнейший текст Достоевского. Константин Юрьевич Хабенский играл моноспектакль «Контрабас», где тоже запоминал десятки тысяч слов.

Обычно за время репетиций, которые длятся 3–4 месяца, получается довольно органично выучить все свои диалоги и монологи. Но режиссеры «Имени» Сергей Кальварский и Наталья Капустина любят репетировать по-быстрому. (Улыбается) Времени на подготовку было мало, поэтому приходилось учить слова дома — в этом мне очень помогла моя девушка, актриса Софья Шидловская. Кстати, следующий спектакль «Имени» пройдет 14 июля в театре «Русская песня». Буду рад видеть каждого!

В обычной жизни тебе как-то помогает знание такого количество пьес, прозы, стихов?

На мой взгляд, все актерские инструменты только мешают. Армен Джигарханян рассказывал грустную историю: когда он был на похоронах своей дочери, то заметил, что в какой-то момент стал следить за собой, подмечая, что сейчас испытывает, чтобы потом использовать это в кино и в театральных ролях. Звучит страшно. Но артисты действительно всегда находятся в состоянии оценивания себя. Мы все контролируем, запоминаем: как себя чувствуем, двигаемся, реагируем на события, плачем и смеемся.

Профессиональная деформация.

Да, которая мешает нормально жить. Ведь ты все время находишься в состоянии боевой готовности. По этой причине многие артисты ведут достаточно скучную жизнь, не особо веселятся и кутят, потому что просто устают от эмоций на работе. Когда была пандемия, у меня была беременна бывшая жена, и я должен был заработать денег на роды и ребенка. Работал в школе программирования — продавал курсы. Ничего не понимаю в программировании, но трудился очень ответственно — со знанием дела объяснял отличия разных курсов друг от друга. И тогда понял, что это ужасно сложная работа — что-то продавать. Теперь преклоняюсь перед любыми «продажниками» — их работа похожа на актерскую профессию.

Морально артисты действительно сталкиваются с рядом сложностей и проблем, которые иногда приводят и к паническим атакам, и к срывам, и к депрессиям.

Были роли, которые расшатали твою психику? Например, на съемках «Слова пацана» тебе пришлось лежать в гробу.

Этот случай на меня никак не повлиял. Думаю, роль Шарикова в постановке «Собачье сердце» в МТЮЗе немного выбила меня из колеи. Потому что это был очень сложный выпуск — морально и физически. Я просто не справлялся с нагрузкой. Моя бывшая жена в тот период помогала мне, поддерживала, за что я ей очень благодарен.

Режиссер Антон Федоров требовал от меня действительно колоссального подключения к материалу. Помимо всяких прыжков, кувырков и прочего, моему герою приходилось терпеть глубокую внутреннюю рану, возникшую от одиночества и психологической несостоятельности, которая рифмовалась с тем, что происходило внутри меня самого. И когда ты с этим соприкасаешься ежедневно, очень сложно выйти из такого морального состояния. Это одновременно мой самый любимый и самый сложный спектакль.

Значит, ты перфекционист. Потом как-то оцениваешь свою игру, смотришь фильмы?

Нет, никогда. Я очень самокритичен — мне все не нравится: как я выгляжу, как говорю, как играю. Знаю, что буду расстраиваться, поэтому никогда не включаю фильмы и сериалы со своим участием. Обычно мама звонит мне и говорит, что я гениальный артист и прекрасно сыграл. И я ей, конечно, верю. (Смеется)

Что для тебя важнее всего в режиссере?

Его репутация. Я выбираю режиссеров исходя из того, какие они люди. Мне совершенно все равно, есть у него какое-то громкое имя или нет. Главное, чтобы мне было с ним интересно, и был хороший материал. Понятие репутации в актерской среде сейчас стерто, потому что его заменило слово «медийность». Важнее, сколько у тебя подписчиков, нежели сколько действительно хороших фильмов.

За своей репутацией я тоже слежу, тщательно выбираю спектакли и фильмы. Чтобы потом себя, не дай Бог, не уговаривать: «Ну, Андрей, это же ради денег». Владимир Познер однажды сказал, что жить надо так, чтобы не было стыдно смотреться в зеркало. Я следую этому принципу во всем. И нисколько не утверждаю, что мои убеждения — истина в последней инстанции. Просто я так чувствую. Это мое скромное мнение.