Уже 50 лет маэстро остаётся для миллионов слушателей не просто исполнителем, но и голосом целой эпохи. В каждой строчке его песен — целый мир: питерские дворы, дороги, бессонные ночи, простые и одновременно глубокие человеческие истории. Накануне юбилея артист пообщался с писательницей и телеведущей Аллой Крутой.
Есть артисты, которые просто поют песни. А есть Александр Розенбаум — человек, который умеет слышать само слово. Кажется, он чувствует его вес, улавливает едва заметное дыхание, раскрывает скрытый смысл, спрятанный между строк. В его текстах нет случайных выражений: каждое слово стоит на своём месте, звучит предельно точно и будто живёт собственной жизнью. И в музыке у него нет ничего придуманного ради эффекта. Ни одной случайной ноты — каждая из них выстрадана и прожита, а любая пауза наполнена особым смыслом. Именно поэтому ему веришь — с первого слова и до последнего аккорда.
— Александр Яковлевич, мы встретились в канун вашего юбилея. Цифра большая. Как вы к ней относитесь?
— Да мне совершенно всё равно, я же не девочка. (Улыбается.) Скоро стукнет 75. Цифра действительно большая, но, по-моему, шикарная.
— Из них 50 лет вы на эстраде. Что считаете своим главным результатом — популярность и количество созданных песен или то, что ваши слова остаются по-прежнему нужными и услышанными?
— Важнее всего, что я «допелся» до очень верных мне людей. Их оказалось много. Все эти годы я трудился для них. Вдохновение и муза — это, конечно, здорово, но за всем стоит огромный труд. И если ты своим трудом дал людям пищу для размышлений, переживаний, затронул сердца и души — это и есть главный результат для каждого артиста.
— Если бы вашу жизнь можно было охарактеризовать одной песней, то какой?
— Их много… Выбрать одну очень сложно. Ближе всего «Утиная охота», если так.
Я помню, давно, учили меня отец мой и мать:
Лечить — так лечить! Любить — так любить!
Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять!
Но утки уже летят высоко…
Летать — так летать! Я им помашу рукой.
— Есть ли строка из вашей песни, которая сегодня звучит по-другому, чем звучала тогда, когда вы её написали?
— Пожалуй, «Упереться и не сломаться». Смысл тот же, но сегодня упираться надо крепче. Обстоятельства стали другими — гораздо больше моментов, чтобы сломаться.
— Много лет назад я брала у вас интервью. Разговор зашёл о вечной спутнице человечества — зависти. Тогда вы сказали, что зависть не бывает белой или чёрной. Зависть — она и есть зависть.
— Сегодня повторю это ещё раз. Правда, с годами добавился ещё один цвет — серый. Это максимально светлый цвет зависти. Белой зависти не бывает. Зависть — она и есть зависть!
Как часто ночью в отзвуках шагов
Строфа дрожит, шатается и рвётся…
Мне стих без музыки так редко удаётся —
Я должен слушать музыку стихов.
— Музыка ваших слов настолько равноценна красоте ваших мелодий, что каждый раз возникает вопрос: «В начале было слово?»
— Нет. Чаще всего пишу сразу и то, и другое. Это ведь очень тонкая работа — музыкой чувствовать слово, а словом — музыку. Они должны быть созвучны. К примеру, песню «На улице Марата» можно было бы написать и сложным симфоническим языком. Наверное, было бы красиво, но только никому не нужно, потому что «…улица Марата, где я счастлив был когда-то» требует уличного музыкального языка. Я могу быть неправ, но, как мне думается, стихи мною любимой Беллы Ахмадулиной нельзя услышать под уличную музыку, потому что они требуют серьёзной композиторской работы.
— Вы владеете русским словом с какой-то почти ювелирной точностью. Кто научил вас так его чувствовать?
— Мне очень повезло: я родился в то время, когда в школах преподавали потрясающие учителя, владеющие большим русским языком. Они говорили «забавно» вместо сегодняшнего «прикольно», «здорово» — вместо «круто», «не волнуйся» — вместо «не парься». Я жил в коммунальных квартирах, у которых был свой язык. В одной коммуналке сосуществовали профессор‑гинеколог, артисты Ленконцерта и дворничиха. Все эти люди говорили на русском языке: об одном и том же, но разными словами. Моё понимание, знание и ощущение русского языка пришло прежде всего от моей бабушки Анны Артуровны. Она работала старшим корректором газеты «На страже Родины» Ленинградского военного округа. Мне ещё и десяти не исполнилось, а бабушка уже заставила меня посмотреть весь репертуар Мариинки. Я рос в то время, когда практически не было сленга. К сожалению, сегодня у нас сплошные кешбэки и кейсы.
Потеря русского языка гораздо опаснее, чем работа американского шпиона на военном заводе. Американского шпиона мы рано или поздно обезвредим. Он принесёт тот или иной убыток государству в деньгах. Но не разрушит внутреннее содержание русского человека.
— Каким был тот самый питерский двор вашего детства?
— Дом 102 и 104 на Невском, угол Марата. Это семь совмещённых проходных колодцев, из которых можно было через забор перекинуться ещё в 20 дворов. Там жили 100 мальчишек и девчонок, которые, за редким исключением, проводили всю жизнь на улице. Мы ходили в школу и делали уроки, но всё остальное время — зимой или летом, весной и осенью — мы были во дворах. Все родители знали нас по именам, и мы знали по именам родителей. И дворничиха тётя Надя Пантюшенко знала всех детей этих дворов, следила за нами, а родители могли её спросить, где находятся дети и во что они играют. Мы ссорились и мирились, влюблялись и расставались. Мы были помешаны на спорте, ходили в разные спортивные секции. Я занимался боксом.
— Сегодняшние мальчишки и девчонки из питерских дворов уже другие.
— Ну конечно, другие: у них и жизнь другая. Я не говорю, что они лучше или хуже. Нет. Они просто другие. У них свои мысли, свои отношения. Главное, чтобы они не теряли корней и понимали, что деньги — это очень здорово, но это не цель. Деньги — это средство для достижения своих целей. А основная цель и предназначение человека — принести людям радость и пользу своим трудом.
— Если бы вас попросили описать квартиру, в которой вы росли, что главное было в ней?
— Общность. Душ, пожалуй. Я жил в коммунальной квартире, где было 11 квартиросъёмщиков с семьями, то есть 25–30 человек. В послевоенном Ленинграде это нормальная цифра. Люди жили вместе, горевали вместе и праздники отмечали вместе.
— Вы скучаете по тому времени?
— Очень! Но я скучаю не больно. С нежностью. Как все мы скучаем по тем временам, когда мы были молодыми, а наши близкие — живыми. Мы же сейчас живём комфортнее, больше можем себе позволить, но… Я очень скучаю по своей семье — маме, папе, брату, бабушке. Чем старше становлюсь, тем больше скучаю по ним…
Поэт в России — больше, чем поэт.
В ней суждено поэтами рождаться лишь тем,
в ком бродит гордый дух гражданства,
кому уюта нет, покоя нет.
— Мне кажется, эти замечательные строки Евгения Евтушенко написаны о вас. Какую роль играет поэзия в вашей жизни?
— Поэзию я полюбил годам к 16. На дворе стояли шестидесятые… Пожалуй, не было в нашей стране времени более романтичного и окрылённого надеждой. Поэзия тогда звучала повсюду. Стихи читали не только со сцены — их знали наизусть, ими признавались в любви, спорили, вдохновлялись. Казалось, сама эпоха говорила стихами. И я стал чувствовать поэзию. Стал понимать, что для меня важнее в слове, в мыслях. Я вдруг осознал, насколько важна рифма. Ведь когда человек может позволить себе не рифмовать «кровь — любовь» и «водка — селёдка», рифма становится основой интеллекта.
А потом и песня пришла в мою жизнь. С Владимиром Семёновичем Высоцким и Булатом Шалвовичем Окуджавой. Не от костра, не от палатки. С музыкой у меня отношения уже 70 лет. Меня, как приличного еврейского мальчика, мама отдала в класс скрипки в 5 лет. Первая музыкальная школа была в Восточно‑Казахстанской области, куда родители приехали в 1952 году по распределению после окончания медицинского института. Только что вышло постановление ЦК КПСС о «вредительстве в лечебном деле». Позже выяснилось, что в Казахстане были самые счастливые годы родительской жизни. Они были молоды, самостоятельны, у них было много врачебной практики и отдельная квартира. В отличие от ленинградских коммуналок, это была роскошь. Потом мы вернулись в Ленинград. В музыкальной школе скрипичных мест не было, и мама отдала меня на фортепиано, за что я безумно ей благодарен. Тогда меня и научили основам музыки, которые важны для меня и сейчас.
— Бывает ли так, что вдруг возникает желание не сочинять, а просто играть на фортепиано?
— Бывает. Иногда, в одиночестве. Шопена почему‑то помнят пальцы. Он звучит во мне до сих пор.
— Ваши родители имели отношение к музыке?
— Мама особо не отличалась музыкальным талантом. А вот папа обладал великолепным слухом и очень хорошо пел. Но родители всё время были на дежурствах, а бабушка, моя любимая корректорша, с которой я гранки вычитывал и правил с 5 лет, была очень музыкальна и экстравагантна. Она недоучилась в театральном институте. Училась вместе с «Васькой Меркурьевым и Колькой Черкасовым» (знаменитые советские актёры. — Прим. ред.). Потом недоучилась в консерватории — не получилось. Одна воспитывала мою мать и заботилась о своих родителях — пожилых людях. Одна работала, и ей приходилось несладко, поэтому учиться, видимо, не имела возможности. Она была красавица. И ушла красиво. Красила губы перед зеркалом, когда у неё остановилось сердце
— Вы были её любимым внуком?
— Да. Она гордилась мною и всё время повторяла, что Саша будет артистом. Но я совершенно об этом не подозревал.
— В семье медиков выбор профессии был предопределён?
— Вообще‑то я мечтал о Горном институте и хотел стать геологом. Знаете, гитара, костры, палатка, романтика. Мы все тогда об этом мечтали. Но когда окончил школу, ноги сами потащили в альма‑матер моих родителей — Первый Ленинградский медицинский институт имени академика Ивана Петровича Павлова.
— Ваш брат тоже врач по профессии?
— Да. Я старший. Володя меня любил и всегда слушался. Я научил его играть на гитаре, и он прилично это делал. Володя был очень талантливым, с интересным голосом. Я думаю, если бы он прожил подольше, не исключено, что пели бы на сцене вместе. К сожалению, он очень рано ушёл.
— Как думаете, ваше творчество — про уют или про терзания?
— Уют невозможен без терзания. Его просто не создать. А вот терзания без уюта возможны.
— А что такое уют для вас?
— Уют — это прежде всего духовный и душевный комфорт. Это состояние, в котором можно не думать ни о чём плохом, расслабиться и просто отдохнуть. Это место, где старое кресло дороже новой роскоши. Когда сердце перестаёт спешить и покой в душе, уютным становится любое место.
— А бывало ли так, что, проснувшись утром, выпив чашечку кофе и выкурив сигарету, вы приказывали себе сесть сочинять?
— Я запойный в творчестве. И если чувствую, что вот оно… пока не закончу, могут пройти сутки. И даже не одни. Я должен трогать струны, клавиши, и только тогда, одновременно с этим, рождаются строки. Всё это приходит достаточно спонтанно.
— На протяжении многих лет в Центральном театре Российской Армии проходят ваши концерты. Кстати, в этом году их будет 20. Двадцать вечеров живого общения с людьми. Почему вы выбрали этот зал и не изменяете ему?
— Было время, когда я работал на сорокатысячных стадионах. И это счастье — владеть вниманием огромной аудитории. Но счастье также и отдать своё искусство пятерым дояркам на ферме (было и такое). Или залу из осуждённых в колонии строгого режима. Любой концерт, любое выступление перед людьми — счастье и радость для артиста. Ну а стадион это или маленький зал — просто разные жанры. Я за долгие‑долгие годы работы понял, что больше всего люблю театральные залы. Мне важно общаться с публикой не в сороковом секторе под небесами, а рядом. И хотя я глаз зачастую не вижу, всегда чувствую души и людскую волну. В Центральном театре Российской Армии я чувствую каждого человека, где бы он ни сидел. Это мой любимый зал по ощущениям контакта с людьми.
— Концерты в Москве всегда проходят осенью. Может быть, это неслучайно? Многие поэты любили осеннюю пору.
— Я родился 13 сентября и очень люблю красивую раннюю осень. Может, и «Вальс‑Бостон» («на ковре из жёлтых листьев…») тоже не случайно появился! А теперь уже и мюзикл, который с успехом идёт на сцене полтора года. Вообще идея сделать музыкальный спектакль по моим одесским песням жила во мне давно. Мы мечтали это создать с моим другом — замечательным писателем Аркадием Вайнером, но он скоропостижно скончался. Была ещё мечта сделать мультик по моим песням. Тоже не сложилось.
А потом Белла Михайловна Купсина, мой продюсер, загорелась идеей сделать мюзикл «Вальс‑Бостон». Я её поддержал, дал добро. Познакомился с людьми, которые этим занимались, и началась работа. Мне бесконечно приятно, что люди, которые этим занимались (может, и нескромно это говорить), любят моё творчество. Без их любви ничего бы не получилось.
— В «Одесском цикле» вам удалось соединить высокую поэзию и уличную речь. Вы «слышите» слово заранее или оно рождается в процессе?
— Мои герои пришли ко мне из жизни, литературы, кино и спектаклей. Из Бабеля, Катаева и Утесова. Я не живу сам с собой и с полотном, на котором пишу картины. Я с народом живу, который меня слушает, а я слушаю их.
— Как вы относитесь к критике? Критика может убить?
— Наоборот. Критика нужна. Но от людей, которые меня любят и которые понимают во многом лучше, чем я. Ты сначала сам что‑то сделай, а потом критикуй. Троллить‑то мы все мастера.
— Вы часто говорите, что человек — это прежде всего выбор. Но бывают ситуации, когда человек поставлен в определённые рамки. Как думаете, выбирать можно лишь тогда, когда ни от кого не зависишь и тебе определённое количество лет?
— Есть разные люди. И разные ситуации. А есть вещи, которые абсолютно не допускают компромиссов. Это сложный вопрос. Я боюсь отвечать на него категорично. У каждого своя ситуация, у каждого свой характер. Главное — не подличать и не наступать ногой на горло других людей.
— Вы следуете этому принципу?
— У меня есть грехи и косяки по жизни. Но я стараюсь никого не трогать. Я делаю свою жизнь сам. Не кланяюсь, никому ничего не лижу, уж простите. И никогда этого не делал. Когда‑то в начале моего творческого пути мне предложили взять псевдоним. Я отказался. Я Александр Розенбаум, потому что это фамилия моего отца и мамы. А сообразуется ли это с указаниями коммунистической или другой партии — мне всё равно!
— Жалеете ли вы о каких‑то своих публичных выступлениях?
— Конечно, жалею. По молодости я как‑то по пьяни сказал: «Я звезда!». Но звёзды, друзья, только на небе! Мне до сих пор стыдно за те слова. На мой взгляд, у нас в стране была одна настоящая звезда — Любовь Петровна Орлова. И максимально приближённая к ней — Людмила Марковна Гурченко. А ещё я вспоминаю своего друга Вахтанга Константиновича Кикабидзе, который говорил: «Саша, у нас вообще нет звёзд в стране, у нас только звездуны и звездуньи».
— Тогда как бы вы себя охарактеризовали?
— Я артист. Композитор и поэт — с точки зрения профессии. Но это обо мне должны сказать люди лет через сто, когда меня не будет.
— А вы что можете о себе сказать?
— Я человек, который делится с людьми своими мыслями через песни. Я артист. И желательно писать это слово с большой буквы, если возможно и если я это заслужил.
— Важно ли для вас любить?
— Конечно. Всё начинается с любви! Без любви ничего не происходит. Без любви вообще ничего нет.
— А что важнее в любви: страсть, привязанность или дружба?
— Страсть — она молодая. Иногда глупая. По водосточной трубе с букетом цветов — это страсть. Что‑то такое и я делал когда‑то. А любовь — это и страсть, и привязанность, и дружба. Когда не можешь дышать без этого человека. Жить не можешь.
Костюм, Dries Van Noten; жилет, Junya Watanabe
Блиц‑вопросы
— Я пишу потому, что…
— Живу.
— Нельзя носить в себе…
— Ненависть.
— Я верю в…
— Торжество справедливости.
— Я хотел бы ещё…
— Пожить, наверное.
— Я благодарен судьбе…
— За всё, что мне дал Господь и мои родители.
— Я никогда не смог бы простить…
— Подлость.
— Я так и не сказал…
— Прощай.
— Если бы была возможность, я мечтал бы провести один день с…
— «Битлз».
— Самое важное для меня в человеке…
— Доброта.
— Я хочу запомниться будущим поколениям…
— Человеком, достойно прожившим жизнь.
Интервью: Алла Крутая
Фото: Диана Гаврилова
Продюсер: Ульяна Кальсина
Стиль: Ольга Романенкова
Макияж: Аня Вишня
Гафер: Матвей Родионов
Ассистент стилиста: Полина Князева