26 сентября Ильдар Абдразаков отметит 50-летие. О творческих планах, поддержке молодых голосов, о том, что даёт силы выходить на сцену снова и снова — в нашем разговоре с певцом и его супругой Марикой
Ильдар Абдразаков — один из самых ярких басов современности, его голос узнают, а выступления ждут и в России, и за границей. Народный артист России, обладатель «Золотой маски», двух премий «Грэмми» и престижной итальянской премии Oscar della Lirica, он выступал на сценах Метрополитен-оперы, Ла Скала, Венской оперы и других легендарных театров. Его называют лучшим вердиевским басом своего поколения, а партии Аттилы и Бориса Годунова в его исполнении стали эталонными.
Время не стоит на месте, и сегодня Ильдар открывает новые горизонты: он не только поёт — руководит театрами, дирижирует, принимает участие в телепроектах, ставит спектакли, задавая новые векторы развития сценического искусства. Вместе с Марикой они развивают Фонд поддержки молодых талантов, где не просто помогают начинающим артистам, а бережно наставляют, учат слышать в музыке её сокровенный смысл и находить собственный путь в непростой, порой безжалостной театральной системе.
Ильдар, в сентябре у вас юбилей — 50 лет. Что для вас значит эта цифра?
Вообще я всегда думал, что 50 — это где-то там, далеко от меня. Дата, до которой ещё жить и жить, работать и работать. А тут — раз, и вот она. При этом ощущаю я себя не на 50, а на 35. Ещё много чего интересного не сделал, поэтому не готов чувствовать себя на 50. Хотя, наверное, в 70 я тоже буду так говорить. (Смеётся)
Юбилей встретите на сцене?
Марика: Да, но я его отговаривала: «Ильдар, ну раз в жизни дай себе возможность устроить праздник. 26 сентября — суббота: позовём друзей, отметим». Отказался.
Ильдар: Мне кажется, юбилеи артист должен встречать на сцене — в торжественной обстановке, с друзьями и публикой, которая приходит на его концерты. Тем более что в день юбилея намечается премьера в Большом театре: опера «Мефистофель», которую я буду петь в свой день рождения, никогда не шла в России. Благодаря маэстро Валерию Гергиеву это станет возможным.
В этом году у вас ещё одна важная дата — десятилетие семейной жизни. Марика, вы самый преданный поклонник творчества Ильдара, практически никогда не пропускаете его выступления...
Вот зимой впервые опоздала на его концерт. Такого никогда не было. Даже 10 лет назад, живя в Москве и работая на телеканале «Россия 24», я успела после утреннего эфира на его выступление в Метрополитен-опере в Нью-Йорке — несмотря на разницу во времени, многочасовой перелёт, долгий паспортный контроль, пробки, непогоду и другие логистические сложности. А в этом году в Москве опоздала из-за сильного снегопада.
Почему для вас так важно присутствовать на концертах мужа?
Марика: Когда в зале есть кто-то из друзей и родных — это особая точка опоры для любого артиста. Я осознаю эту ответственность. И для меня это ещё возможность заново в него влюбляться — как в артиста и мужчину. И каждый раз я открываю для себя какие-то новые грани в Ильдаре.
В личном блоге вы написали, что даже как-то приревновали его в роли Дона Жуана.
Всё выглядело настолько правдоподобно. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что действительно ревную к герою, к его образу. (Улыбается) Игра Ильдара вызвала у меня настоящие живые эмоции.
Если это тронуло вас, то наверняка и других зрителей.
Именно ради этого мы и приходим в театр — чтобы отключиться от забот, погрузиться в другой мир, испытать иные эмоции. В этом и есть целебная сила музыки и театра: какие бы ни были времена, есть место, где можно полностью переключиться и зарядиться энергией. Выйти из зала с новыми силами, чтобы идти дальше. Я и сама такой зритель: верю в лечебную силу музыки и прихожу в зал, чтобы хоть немного исцелиться.
А бывает ли у вас желание покритиковать выступление супруга?
Я не профессиональный музыкант, но у меня необычный путь в музыке. В 18 лет пробовала учиться вокалу в консерватории, в классе Зураба Соткилавы — великого мастера. Тогда я впитывала не только опыт, но и его видение музыки, то, как он вкладывал смыслы в тексты, которые поют певцы. Именно через эту призму я начала воспринимать оперу: не просто как пение нот, а как передачу глубокого смысла. Позже у меня появилась насмотренность и наслушанность: я часто присутствовала на репетициях Ильдара, видела, как он разучивает партии, трудится над циклом романсов или над «Борисом Годуновым». Это очень тонкая, ювелирная работа — когда артист ищет нужные ноты, нужную окраску голоса. Когда это удаётся воплотить на сцене, я всегда радуюсь. Вижу взаимодействие артиста с оркестром, дирижёром, партнёрами — и могу сказать: «Вот здесь здорово работает». Иногда во время записей предлагаю: «Ты, наверное, устал, но можешь попробовать вот так? Вспомни, как тогда у тебя получилось с такой краской — это звучит интереснее». Но я никогда не скажу: «Сегодня ты не в форме, иди выспись». Ильдар — профессионал. Если он решает выйти на сцену, то отдаст максимум. Бывали случаи, когда в антракте он лежал под капельницей, у него была высокая температура, но выходил и допевал. Поэтому его профессионализму можно только аплодировать.
Ильдар, Марика для вас — не только супруга и друг, но и тот человек, рядом с которым хочется творить?
Конечно, она моя муза, я это всегда ощущаю. Особенно когда вижу её в зале. Всегда ищу её взглядом со сцены, говорю: «Что бы ни было, улыбайся и смотри на меня».
Марика: А это непросто — улыбаться, когда на сцене драма. Я очень эмпатична и эмоциональна: у меня всё сразу на лице. В жизни не сдерживаю ни радость, ни слёзы. Поэтому во время спектакля могу и всплакнуть, свести брови, но потом вспоминаю слова Ильдара. На сцене смерть Бориса, а я улыбаюсь.
Ильдар: Улыбка любимой женщины заряжает. Я сразу понимаю: всё хорошо — продолжаем работать.
Когда видишь вас на сцене, не думаешь о том, что это для вас работа.
Понятно, что от всего происходящего ты получаешь удовольствие, наслаждение, заряд энергии, эмоции. Но это всё равно работа. Сложнейшая подготовка, которую ты ведёшь несколько месяцев, а то и лет, а на сцене находишься считаные минуты.
Существует мнение, что классическое искусство — опера, балет — часто пугают людей, особенно молодёжь.
Ильдар: Я и сам когда-то пугался. Попав в оперный театр лет 40 назад, подумал: «Больше сюда никогда не приду». Меня испугало, как играл оркестр, как непонятно, надрывно и напряжённо пели артисты. Казалось, со сцены пахло нафталином.
Как же сделать оперу ближе и понятнее для широкой публики?
Нужно выбирать интересные постановки. Особенно если речь о ребёнке: начинать надо с оперных сказок. Если есть действие, интересное и красочное, детей это воодушевляет, и они хотят прийти ещё раз. Прежде чем вести ребёнка на оперу, нужно, чтобы он просто привык к звучанию оркестра. Это уже само по себе большая нагрузка на нейронные связи, особенно у малыша: он пытается разобрать звук буквально на молекулы. Поэтому и существуют специальные циклы детских концертов — знакомство с оркестром. Или балет. На мой взгляд, это более понятный жанр: движение, язык тела дети воспринимают легче, чем человеческий голос. Балетов для детей очень много — например, замечательные постановки в Михайловском театре. И это хороший старт. Кроме того, они знакомятся с театральным этикетом. Когда дети привыкают к звучанию, к атмосфере театра, к определённым правилам поведения, можно потихоньку переходить к опере. Но очень важно ещё рассказать либретто — пояснить, о чём пойдёт речь в постановке. Тогда ребёнок будет следить за сюжетом.
Марика: Наша старшая дочь, Стефания, с пяти лет постоянно бывала на репетициях Ильдара, ходила на спектакли — и делала это с большим энтузиазмом. Потом был перерыв, и лет в 10 она сказала: «Ой, ну нет, я не пойду на этот спектакль. Мне неинтересно». А в 15 вдруг заявила: «Мам, а почему ты меня никуда не берёшь?» — и попросилась на «Бориса Годунова». Проходит ещё полгода, она спрашивает: «А что сегодня папа поёт?» — «Бориса Годунова», — отвечаю я. «А можно я тоже пойду? Да, недавно слушала, но хочу ещё раз». Всё закладывается в детстве, и даже после своего подросткового кризиса ребёнок возвращается к искусству. Значит, всё было не зря.
Ильдар, у вас столько оперных ролей. Вы, наверное, спели и сыграли почти всё, что подходит для вашего певческого диапазона?
Процентов восемьдесят из того, что можно. (Улыбается)
Есть ли роль, по которой вы бы хотели запомниться зрителю?
Такой роли у меня нет. Я не согласен делать что-то одно. Занимаюсь постановками спектаклей, участвую в проектах, дирижирую. Хочется запомниться разными хорошими делами, которые внесут вклад в российскую культуру. Почти тридцать лет я пел: опера, концерты. Если бы не определённые жизненные обстоятельства — в том числе пандемия, — наверное, так бы всё и продолжалось. Но появились новые возможности. Мы стали больше времени проводить в России, выступать здесь.
Вы хотите передать свой опыт?
Да. В особенности молодёжи. У нас с Марикой есть Фонд поддержки молодых талантов, и для нас это не просто проект, а настоящее дело сердца.
Наша главная цель — превращение талантливого оперного музыканта в настоящего артиста. А это невозможно без интенсивной работы с оркестрами, дирижёрами, партнёрами по сцене — звёздами мирового уровня. У нас большая образовательная программа: творческие лаборатории, мастер-классы и полноценная Летняя школа. Мы работаем над тем, чтобы артисты не просто пели по нотам, а понимали смысл произведения. Например, я делюсь с ребятами своими приёмами: подсказываю, где в двухчасовом спектакле можно чуть «отдохнуть» голосом. На сцене важно грамотно распределять силы. Этот опыт мне когда-то передали — и теперь я с радостью делюсь им с молодёжью. Важная часть работы фонда — наши ежегодные фестивали, которые гастролируют по всей стране и уже побывали в трёх десятках городов, от Архангельска до Владивостока. Молодые артисты могут выступить на одной сцене с именитыми вокалистами на гала-концертах, выпустить композицию в лейбле IA music, а затем получить и международные ангажементы. Мы помогаем с организацией таких стажировок и приглашений.
Марика: Работа с молодёжью — это и передача опыта, и попытка зажечь интерес. Как они всё это воспримут? Как будут впитывать? Ведь после определённого этапа образовательной программы мы выпускаем их на сцену. И когда зрители после концерта хвалят ребят — это очень приятно.
Молодым артистам, окончившим консерваторию, непросто найти своё место в жизни.
Марика: Да. Выпускники оказываются в подвешенном состоянии: в консерватории их учат технике, но не всегда дают то, о чём говорит Ильдар, — понимание текста, глубину, умение вкладывать смысл в то, что исполняешь. Это не у всех получается само собой. Кроме того, в России репертуарная система театров: труппы набраны, роли распределены. Молодым артистам очень сложно вклиниться в эту систему. Молодёжные программы есть, например, в Большом и Мариинском театрах, в «Геликоне», но чтобы это было массово по всей стране — такого нет. Система прослушиваний тоже не решает проблему: в театрах нет постоянной необходимости в доборе новых артистов. Профессия долгосрочная: человек приходит и поёт свой репертуар годами, иногда десятилетиями. Пока ты не стал большим артистом, которого приглашают как солиста, все ставки заняты. А каждый год из учебных заведений выпускаются тысячи певцов. Куда им деваться? Я считаю, что это большой вызов не только для нашего фонда, но и для всей культурной среды России. Достойных ребят очень много, и моя главная задача как директора и идейного вдохновителя фонда — помочь им найти дорогу, разработать какую-то систему, создать для них дорожную карту.
В этот момент у Ильдара звонит телефон. На экране — знаменитый дирижёр Риккардо Мути. В 2011 году они с Абдразаковым получили две премии «Грэмми» за запись «Реквиема» Джузеппе Верди. Ильдар, улыбаясь, общается с ним по видеосвязи на итальянском, поздравляет с днём рождения — маэстро исполнилось 85 лет.
Марика: В прошлом году Ильдар впервые выступил как дирижёр — это произошло на Зимнем международном фестивале искусств Юрия Башмета в Сочи. Для своего дебюта он выбрал как раз «Реквием» Верди. После выступления мы отправили фрагменты записи маэстро Мути. И он позвонил. Говорил такие восторженные слова: хвалил руки Ильдара, рассказывал, как звучал оркестр, отмечал нюансы. Когда Ильдар повесил трубку, он сам был в абсолютном шоке: услышать такие слова от великого мастера, тем более за дирижёрский материал — это очень много значит. Маэстро довольно ревностно относится к певцам, которые пробуют дирижировать. Он считает, что каждый должен заниматься своим делом, и мало кому дано и то, и другое. Получить от него такой отзыв — невероятно.
Ильдар, как получилось, что вы решили стать дирижёром?
Раньше, когда учил какое-то произведение как певец, я брал клавир (нотное переложение сложного крупного произведения — Прим. ред.), смотрел только свою партию (слова, текст, мелодию) — и выходил работать на сцену. Конечно, слышал, что в оркестре идёт действие, режиссёр что-то говорит, мы с дирижёром обсуждали материал. Но всё равно для меня фокус был только на моей роли. Когда начал разбираться в дирижировании, стал открывать партитуру — смотреть, где какой инструмент играет, как это звучит… У меня появилось полное понимание того, что хотел показать композитор — будь то опера, вокальный цикл или симфония. Я дирижирую в основном вокальными произведениями, но у меня целая палитра красок — это невероятно интересно. Теперь, когда я слышу оркестр, понимаю, что можно выделить, где и какие оттенки добавить. Это идёт от твоего мышления, от того, как ты слышишь и «видишь» ушами всё, что написал композитор: где крещендо, где диминуэндо, где певцу нужно дать пространство. Как исполнитель я знаю: если у вокалиста сложная фраза, оркестр нужно прибрать, сделать тише, чтобы голос прозвучал.
То есть перекрёстный опыт — вокальный, дирижёрский и режиссёрский — вам очень помогает?
Конечно. То же самое, когда я ставлю спектакли в оперном театре как режиссёр: стараюсь делать их так, чтобы певцу было удобно петь. Чтобы декорации не «впитывали» звук (как правило, текстильные декорации гасят голос). Чтобы использовались материалы, помогающие акустике: пластик, резина, дерево — всё, что работает на звучание. Важно создать правильную акустику, потому что на сцене может быть огромный оркестр, и если дирижёр плохо контактирует с певцами, он может дать такой звук, что певца не будет слышно. Здесь нужен баланс. Многое зависит и от костюма: тело человека — это большой резонатор, как гитара. Если гитару закрыть в чехол и попробовать сыграть, звук будет совсем другой. То же самое с голосом: если певец одет в тяжёлую шубу, звук не будет чистым, сильным и правильным. У меня был опыт — пел в шубе, но буквально несколько минут, в небольших сценах. Потом её снял — и сразу начал дышать по-другому, голос пошёл свободнее. Все мои навыки помогают в разных сферах деятельности. Что касается дирижёрства, я работаю с большим увлечением, и уже поступают предложения выступить на разных сценах — и в Москве, и в Санкт-Петербурге.
Есть ли у вас какой-то личный дирижёрский вишлист — произведения, которые хочется исполнить?
Я пока не рискну составлять такой список. Сначала нужно многое сделать. Я ведь ещё студент: только год проучился у Феликса Коробова в консерватории. Работаем постепенно. Недавно продирижировал «Реквиемом» Верди — это произведение я хорошо знаю, много над ним работал, понимаю, как оно должно звучать. Каждый дирижёр раскрывает произведение по-своему — в этом и есть прелесть музыки. Французы дают одну трактовку, итальянцы — другую. У Валерия Гергиева тоже свой неповторимый взгляд. И в этом нет «правильного» или «неправильного»: разное звучание — это отражение темперамента, характера музыканта, даже его настроения в конкретный день. Именно такие оттенки делают исполнение живым и особенным.
К тому же у каждого солиста свой биоритм: кому-то нужен чуть более медленный темп, чтобы взять дыхание, кому-то можно идти чуть быстрее, чтобы добавить энергии. Динамика — это одно, а вот внутренняя энергия, когда ты ведёшь чуть вперёд, — это другое. Это как в футболе: ты резко ускоряешься — и вся команда подхватывает. В музыке то же самое: ты можешь задать эту энергию в конкретную минуту, и это очень увлекательно.
В вашем дирижёрском почерке чувствуются отголоски стиля мастеров, с которыми довелось работать?
Думаю, да. Тридцать лет сотрудничества с большими профессионалами дают о себе знать: Валерий Гергиев, Риккардо Мути, Антонио Паппано, Джеймс Ливайн… В Мариинском театре я работал с Джанандреа Нозедой — итальянским дирижёром, учеником Валерия Гергиева. Именно он подсказал мне, как нужно исполнять Моцарта, на что обращать внимание. Но это было давно, тогда нам с Анной Нетребко было в районе двадцати, мы делали первые шаги.
Сейчас вы ещё и художественный руководитель двух театров. С декабря 2024 года — Севастопольского государственного театра оперы и балета, а с марта 2026-го — Михайловского.
Руководить двумя театрами — большая ответственность. В Михайловском для меня важно сохранять традиции и при этом давать пространство новым идеям. Мы готовимся к сезону, хотим удивить зрителя. А в день рождения театра, 8 ноября, я планирую выступить с сольным концертом. Севастопольский театр — молодой, но уже уверенно заявляет о себе. В прошлом сезоне выпустили 2 балетные и 2 оперные постановки, а в сентябре ждём премьеру балета «Игрок»: в нём соединяем классическую хореографию и современную пластику. При этом пока у театра нет своей сцены — активно гастролируем. В наступающем сезоне будем показывать севастопольские постановки на сцене Михайловского, а когда в Севастополе откроют здание театра, запустим обменные гастроли и для артистов, и для спектаклей.
Вы сознательно идёте по пути современного репертуара?
Классика никуда не исчезает, но её можно показывать по-новому — так, чтобы молодой зритель захотел прийти, услышать, увидеть. Чтобы не было ощущения, что это «прошлое», а появилось чувство, что это про сегодня, про эмоции, про жизнь.
Марика: Мне кажется, что он как режиссёр умеет находить очень небанальные решения. Например, нередко работает с полусценическими версиями (semi-stage production) постановок.
Ильдар: Это когда действие разворачивается в концертном или оперном зале, но полноценного спектакля с декорациями нет. Сцена может быть практически пустой — в этом пространстве ты начинаешь выстраивать движение. Например, ставишь на сцену всего один стул — и уже с ним рождается действие.
Марика: Здесь особенно важна глубокая проработка роли. Никакой реквизит не спрячет недоработку — всё на виду. На сцене нет кулис, нет возможности «спрятаться», и ты постоянно остаёшься в моменте: даже если в эту секунду не поёшь, всё равно живёшь в роли — в молчании, в паузе, в ожидании. В таких условиях работа режиссёра видна особенно отчётливо: сразу заметно, насколько тонко он проработал каждую роль с каждым исполнителем. Возьмём, к примеру, сцену «Смерть Дона Жуана». В традиционных постановках герой обычно проваливается под сцену — туда, где «горит ад». Но в концертном зале такой трюк технически невозможен: оркестр и солисты находятся на сцене, и никакого люка для «провала» там не устроить. И вот в таких ситуациях Ильдар находит нестандартные решения — использует самые простые подручные средства, и они оказываются удивительно выразительными.
Ильдар: Да, мы тогда как раз думали, что нужен стол, но вынести его на сцену нельзя — мешает оркестру. И решили: пусть столом будет пол. Я просто постелил на сцену красную тряпку — она стала условной скатертью. Дон Жуан, которого я сам играю, прогнал всех, остался один, а остальные пели из «углов» сцены. Ещё я поставил свечу и задействовал нескольких артистов, которые в нужный момент могли быстро убрать реквизит. Так мы обходились минимумом деталей. Дальше появляется Командор, проходит по этому «столу», и между нами начинается конфликт — словесная перепалка. Напряжение нарастает. «Покайся!» — кричит он. Я отвечаю: «Нет, не буду каяться». «Тогда пойдёшь со мной», — заявляет он. А как это показать, если провалиться под сцену нельзя? И я придумал: Командор взял ту самую красную ткань — условную скатерть — и буквально затянул меня на ней за кулисы. При этом повсюду пустили туман, а я продолжал петь. (Улыбается)
Опера, режиссура, дирижёрство, сольные концерты. Как вы подбираете репертуар?
Главное — отразить определённую эпоху, настроение. Бывают юбилейные программы, посвящённые композитору, бывают праздничные — например, новогодние. Для новогоднего концерта программа должна быть лёгкой, торжественной, местами даже шутливой — чтобы создавать праздничное настроение. А если это юбилей композитора — скажем, Шостаковича, — можно сделать программу из его произведений, но тут важно помнить, что у него очень разнообразный репертуар. Недавно я исполнял «Сонеты Микеланджело» — их там 11, и они довольно сложные для восприятия. Когда пел, понимал, что публика, возможно, ждала чего-то более привычного. (Улыбается) Во втором отделении мы сделали программу полегче — там был Рахманинов, и атмосфера стала более расслабленной. Считаю, что важно приучать слушателя и к сложным, глубоким произведениям великих композиторов — того же Шостаковича. Когда понимаешь, о чём это произведение, кому оно посвящено, какой смысл в нём заложен, начинаешь видеть целую историю. Это как скульптура Микеланджело: из грубого камня он высекает образ, и каждый штрих имеет значение. Так и каждый сонет — это отдельная зарисовка, очень тонкая и выразительная. Я включал в свои выступления редко исполняемые произведения и за рубежом — например, в Лондоне, в Альберт-холле. Помню, там собралось около шести тысяч человек. Партер убрали, люди стояли. Это был дневной концерт, я посмотрел в зал — все внимательно слушали, была абсолютная тишина. Никто не спрашивал: «Когда уже можно будет сесть?» Все были полностью погружены в музыку. Удивительно и очень трогательно.
Если вернуться к романсам: есть ли среди них ваши безусловные фавориты, которые вы включаете практически в каждый концерт?
Мне особенно близки романсы-миниатюры — небольшие, но очень ёмкие по смыслу и настроению. Привлекают меня и романсы с элементом игры, лёгкой иронии — где можно пошутить, поэкспериментировать с подачей. Произведения Мусоргского с яркими бытовыми сценками. В моём репертуаре нет «нелюбимых» произведений: всё, что я пою, мне по-своему дорого.
Марика, как вы успеваете работать в фонде, гастролировать с супругом, заниматься детьми, готовить да ещё и ухаживать за огородом и теплицей?
А кто сказал, что я всё успеваю? (Улыбается) Жизнь в режиме многозадачности меня научила мама. С появлением каждого ребёнка множилась не только любовь, но и способность всё держать под контролем и расставлять приоритеты. Вообще, многодетные мамы — прекрасные организаторы! Я очень люблю создавать праздник — будь то семейное мероприятие или концерт. Поэтому работа в фонде для меня — удовольствие, а дом — это место силы. Конечно, семья и поддержание традиций, многие из которых локализованы на кухне, — мой безусловный приоритет. Приготовление еды — один из способов признаться в любви близким. А сад — это наследство от мамы (Татьяна Александровна Гвилава была председателем Российско-Арабского делового совета, основала Общероссийскую общественную организацию «Женщины бизнеса» — Прим. ред.). Когда она сильно заболела, постоянно интересовалась, как там урожай. Мне пришлось разобраться во всём, чтобы радовать её как можно дольше. Так его полюбила и я, стала ухаживать за садом и построила теплицу, о которой мама всегда мечтала, хотя раньше обходилась только парничками. В год, когда её не стало, урожай был невероятным! Я с трудом справлялась, но помогала вся семья — мы собрали 25 кг только ягод! Это настоящее наслаждение — работать с землёй, видеть рост растений, радоваться урожаю и делиться им с близкими. Особенно люблю быстро приготовить что-то из свежих овощей — например, срезать цветы цукини и сразу сделать пиццу. Огород и теплица — моя маленькая лаборатория и источник вдохновения.
Как в суете и водовороте будней не потерять любовь и сохранить семью, есть ли у вас какие-то секреты?
Марика: Жизнь так стремительно мчится вперёд — мы берём на себя столько ролей, столько задач, что порой даже не успеваешь заметить, как день растворяется в делах. В этой суете особенно важно уметь вовремя притормозить. Был у нас период, когда всё смешалось: работа, фонд, семейные вопросы — и в итоге, пока разберёшься с делами, дети уже спят, а разговоры о работе не смолкают. Мы сильно от этого устали. И тогда решили: как только часы пробьют девять — останавливаемся. Откладываем телефоны, бумаги, все задачи. Даже 15–20 минут, когда мы просто говорим друг с другом, делимся тем, что волновало в течение дня, мечтаем, строим планы, никак не связанные с работой, — этого достаточно, чтобы снова почувствовать: мы — семья. Ведь ради этого всё и есть: чтобы оставаться мужем и женой, родителями, близкими людьми. И совсем не важно, кто первым скажет: «Давай отложим дела и просто побудем вместе». Главное, чтобы эти слова прозвучали. Это помогает не растерять любовь среди будней.
Продюсер: Ульяна Кальсина
Стиль: Катерина Зодорецкая
Макияж и прически: Анна Вишня
Гаферы: Дмитрий Константинов, Олег Курсачев
Ассистент стилиста: Дарья Кузнецова
Благодарим группу компаний «Бэл Девелопмент» за помощь в организации съемки на территории ЖК «Клубный дом Долгоруковская 25», а также ресторан Scrocchiarella за предоставленный кейтеринг