Если вбить имя Юрия Быкова в поисковике, то он выдаст примерно следующее: российский актер, кинорежиссер, сценарист, кинопродюсер, кинокомпозитор, музыкант, аранжировщик, писатель и поэт. За свою почти 15-летнюю историю в кино режиссер успел снять и короткий метр, и несколько громких сериалов, и, конечно, глубокое авторское кино: «Завод» с Денисом Шведовым, Андреем Смоляковым и Владиславом Абашиным, «Дурак» — памяти Алексея Балабанова, «Сторож» — с самим Быковым в главной роли, «Хозяин» — с Артемом Быстровым. В большинстве случаев Юрий сам пишет сценарии к своим картинам, режиссирует их, да еще и играет какую-нибудь из ролей. Словом, человек-оркестр. Съемку мы тоже решили сделать под стать ему: сложносочиненную, необычную, чтобы показать всю многогранность и многозадачность нашего героя. И Быков, к счастью, согласился на эту авантюру.
Юрий, быть режиссером и состоять в жюри кинофестиваля — занятия разнополярные. Каково вам в роли судьи?
Я дважды был в жюри. Первый — довольно давно. Помню только, что был на сцене, вручал кому-то приз за лучший короткий метр. И вот сейчас позвали жюрить на «Зимний». Это ответственная задача, и я к своим обязанностям на этот раз отнесся серьезно. Во-первых, «Зимний» — это кинофестиваль авторского кино. Во-вторых, он обладает определенной спецификой: все конкурсные премьеры проходили в «Художественном» — кинотеатре с историей. Для меня, обычного парня из города Новомичуринска Рязанской области, стоять на сцене самого старого кинотеатра в стране, да еще и в качестве жюри, дорогого стоит!
Волнительно?
Конечно. Но я рад, что не был председателем жюри: что бы я ни увидел, что бы ни сказал, победителя выбирал не я, а весь коллектив во главе с Александром Велединским. Но я старался искренне высказывать участникам киносмотра все, что думаю, и быть максимально объективным.
Для многих режиссеров-дебютантов слова жюри и победные статуэтки очень важны.
Для меня сейчас призы значат куда меньше, чем любовь зрителей. Видимо, за годы в профессии все это стало неважным. Я прошел через столько событий, изменивших киноиндустрию, успел съездить практически на все крупнейшие фестивали, западные в том числе. У меня есть два-три заметных приза, но я все равно помню, что значит не получать наград — это очень обидно, особенно для начинающих режиссеров. Сейчас я понимаю, что глобально нужно стремиться к тому, чтобы у тебя появилась своя аудитория, чтобы она тебя знала, ждала твоих фильмов, говорила с тобой на одном языке. Мне кажется, если все кинематографисты поймут, что приз — не самоцель, они в какой-то момент освободятся. Гораздо важнее на фестивале показать свою работу, получить оценку (в том числе и зрительскую), экспертизу профессионалов, какое-то обсуждение, коммуникацию. Никто не вспомнит, какой фильм выиграл в Каннах в 2018 году. Великий, интересный, сложный режиссер авторского кино Дэвид Финчер вообще многие годы не получал значимые награды за режиссуру.
Интересно, что вы называете Финчера режиссером авторского кино.
(Улыбается) На «Зимнем» кто-то из журналистов спросил у меня, как я отношусь к авторскому кино и какие у меня любимые режиссеры. И когда я назвал Стивена Спилберга, Кристофера Нолана, Дени Вильнёва, Оливера Стоуна, Ридли Скотта, мой собеседник не понял, почему я привел эти фамилии. Но авторское кино — это кино, у которого есть автор. Точка. Конечно, есть такие понятия, как авторское кино, как артхаус. Так называют сегмент авторского кино, в котором очень сложные смыслы, специфическая подача, не всегда, скажем так, комфортная и простая для восприятия широким зрителем. Мне ближе фильмы, которые остались в XX веке, потому что я люблю картины глубокие и сложные по смыслу, но поданные простым языком, которые раньше считались зрительским кинематографом, собиравшим кассу и большие залы.
Это как раз не фестивальное кино. Коммерческое, массовое.
Я бы поспорил. (Улыбается) Но когда в начале 2000-х я впервые попал на «Кинотавр», искренне не понимал, почему меня не замечают. Да, у меня была награда этого фестиваля за короткометражку «Начальник» — но в коротком метре не такая большая конкуренция. Когда же я приезжал на «Кинотавр» с большими картинами, всегда оставался аутсайдером. Потому что мои работы, несмотря на сложные смыслы и отнюдь не радужные финалы, считались будто немножечко «подделкой» на территории более сложного фестивального кино, где тогда гремели Бакур Бакурадзе, Василий Сигарев и другие.
Говорят, фестивальное кино тоже серьезно изменилось за последние годы.
Безусловно. Сейчас в России оно будет претерпевать еще более сложные изменения, приспосабливаться к тому, что рынок потребления будет только внутрироссийский. Экспертиза останется сугубо отечественной. И, на мой взгляд, с точки зрения режиссеров и продюсеров снимать фестивальное кино в настоящее время, зная, что его увидят только в России, — большой подвиг.
Когда после первого «Метода» вы отказались снимать второй сезон, то говорили, что хотите сосредоточиться на авторском кино.
Я понял, что хорошо бы делать еще кино, которое в тебе рождается как потребность, а не только то, которое предлагают извне — нужное продюсерам или платформам. Я участвовал и в таких работах, конечно, и не жалею об этом. Кстати, вчера смотрел ролик про Кристофера Нолана и удивился: все, что он делал вплоть до картины «Начало» — «Темный рыцарь», «Бессонница», «Престиж», — ему предлагали прокатчики. И это тоже нормальная практика, когда приносят сценарий, который тебя заинтересовывает. Но в целом я, наверное, более эффективен в тех проектах, которые придумываю сам.
Вас часто упрекают в том, что ваши картины мрачные, в них много жестокости, черного юмора.
Я всегда ориентировался на зрительский кинематограф. Другое дело, что тот зрительский кинематограф, который мне был интересен, сейчас уже перестал быть зрительским. В настоящее время на большом экране идут сказки, развлекательные фильмы. Мне это не близко. Для меня идеальное кино — это «Список Шиндлера». Я не знаю, можно ли сейчас с таким фильмом собрать кассу, но там актерская работа, драматургия, сентиментальность и проникновение — все на самом высшем уровне. Это мой эталон. Я всегда хотел снимать сложные истории, но таким языком, чтобы обыкновенные люди могли спокойно смотреть их, без дискомфорта. Что касается мрачности, то у меня была довольно непростая жизнь, но я никогда не снимал кино про себя, скорее про какие-то выдуманные ситуации. К сюжетам про себя прихожу только сейчас. Отказался от многих предложений и хочу сделать действительно нечто крутое. Задумался о том, что у меня получалось хорошо, и понял, что это были мои самые первые шаги. Первая картина про неудачников-грабителей, которых убивает очень влиятельный человек. Вторая — про бандитов и охотников, которые выясняют, в чем смысл жизни. Третья картина — про беспредел полиции. Четвертая — про коррупцию и чиновников. Я по-настоящему влюблен в криминальные, остросюжетные темы, вкладываю в них эмоции. Но все это точно не про меня — свою жизнь в кино я никогда не раскрывал. Не было в моих фильмах историй про отношения с родителями, с женщинами, собственных страхов, рефлексий. Возможно, еще приду к этому.
Может, специально избегаете личных тем? Этакий психологический ход.
Нет, я не избегаю. Просто так сложилось. Тот же Стивен Спилберг снимал картины про себя — «Челюсти», «Инопланетянин», «Искусственный разум» — там были сюжеты, связанные с родителями, с детством. Когда он уже стал матерым режиссером, благополучным и в творческой, и в личной жизни, появились «Индиана Джонс», «Парк Юрского периода», «Спасти рядового Райана». А потом, неожиданно для всех и так не похоже на него, — «Список Шиндлера». Думаю, его очень сильно угнетало то, что он делает мало фильмов для души, ему хотелось снимать про то, что вибрирует внутри него. И он нашел тему: он еврей, который из-за своего происхождения сталкивается со многими сложностями. И Спилберг смог высказаться. Я понимаю, что каждому художнику хочется говорить про то, что его действительно задевает. Каким-то образом я снял несколько картин, которые выстрелили, но никакого отношения ко мне не имели, — «Завод», «Сторож» и т. д. Наверное, мне даже повезло в каком-то смысле, потому что я себя не растратил. И из себя вообще почти ничего не вынимал для того, чтобы сделать картину. Сейчас, если захочу что-то вытащить наружу, хватит сюжетов на десять точно. Но это будет история про обычного человека с какими-то проблемами.
Не про маньяков и криминал?
Нет. (Улыбается) У меня любимый фильм — «Осенний марафон». Он такой простой и одновременно сложный. Я впервые увидел его уже в зрелом возрасте. Герой любит жену и любовницу, а на самом деле непонятно — любит ли вообще. Пытается уйти от них — и не может. Они от него пытаются уйти — и тоже не могут. И все это нелепо и как-то очень похоже на нашу обычную жизнь. И тут я понял, что, оказывается, для интересного сюжета вовсе не обязательно, чтобы был полицейский с автоматом, бегущий через поле и кричащий «Всех убью!». Достаточно простой, но искренней истории, к которой подключаются зрители. Нет необходимости кричать про чиновников, политику, чтобы поставить диагноз обществу. Можно просто показать, что мужчина, у которого есть все, влюбился в женщину, у которой нет ничего, кроме сына-алкоголика, — и эти два мира никогда не сойдутся. Будет срез общества, диагноз, но более тонкий. Поэтому сейчас я буду делать, скорее всего, вещи, которые относятся ко мне.
Не думаете, что может получиться опять что-то вроде «Лихих». Вы же тоже жили в то сложное время: 90-е, группировки, бандиты.
Забавно, но после выхода «Лихих» мне начали присылать темы из 90-х: а давайте сделаем про Воронежские группировки, про Хабаровские... Я хочу собрать все эти сообщения, отправить их кучей каждому, кто предлагал, чтобы стало понятно, как это нелепо — делать одно и то же. Надо говорить не столько про время, про эпоху, а больше про те вещи, которые действительно каждого из нас касаются. Чтобы придумать что-то искренне, нужно задать себе вопрос: что тебя мучает здесь и сейчас? Это очень простой способ выбирать тему, но эффективный.
И что же вас волнует?
Как рождается близость по-настоящему, что она значит для человека и нужна ли она ему вообще, а если нужна, то в каких количествах, в каком качестве. Потому что сейчас, когда я наблюдаю и за собой, и за окружающими, мне кажется, все мы придаем не очень большое значение этому понятию. А потребность в любви и принадлежности — это третья ступень в пирамиде Маслоу. И у многих жизнь не складывается, потому что они не до конца отдают себе отчет в том, насколько важны примитивные вещи. Забота, внимание, ласка, радость в жизни. И если это не появляется, не уравновешивается в твоей жизни, то ты можешь забираться в горы, прыгать с парашютом, завоевывать призы, покупать дорогие вещи, но все равно не будешь спокоен и счастлив.
На «Кинопоиске» вышел новый «Метод». И все критики единогласно сошлись на том, что он совсем другой. В нем чувствуется иной Быков.
«Метод», как мы шутим с продюсером Максимом Полинским, это упражнение в прекрасном. «Метод» — это жанр. При создании первой части была задача сделать страшную сказку для взрослых, а в третьей — привлечь аудиторию 20+. С этим легко бы, наверное, справился молодой и модный режиссер. А мне было немного страшно браться за эту историю, я сомневался, смогу ли поговорить на одном языке со зрителями, которые младше меня на 10−15 лет. Я об этом переживал. Потому что то, что мне кажется забавным или глубоким, зумерам, возможно, таковым не кажется. Боялся выглядеть старым и смешным. У молодежи нет такой степени рефлексии, драматизма, как у миллениалов. Они себя так не накручивают, как мы, не парятся. Поэтому, когда делаешь развлекательную работу для такой аудитории, переходишь на другой уровень.
Значит, вы тщательно анализируете предложения и редко на что-то соглашаетесь?
Соглашаюсь со скрипом. (Улыбается) Я всегда пытаюсь понять, что мне даст эта работа как автору. И очень часто предлагают вещи хорошие, но конвейерные. Я это уже видел. Это уже сделано кем-то. А это можно сделать только так и никак по-другому. Рад, что в моей творческой биографии есть «Метод». Это не классический сериал про маньяков — я не хотел снимать пародию на «Молчание ягнят» и «Ганнибала» или «Декстера». Мечтал сделать ярмарочную театральную масочную сказку: это когда отрезают ногу, а ты не понимаешь, нужно смеяться или плакать. Все ужасы в «Методе» происходят с определенной степенью иронии. И главные герои все ироничные. Меня это привлекает. Кроме того, в третьей части я имел возможность поработать с разными молодыми артистами, с которыми, возможно, на других проектах не пересекусь. А на «Лихие» согласился, потому что это криминальная драма. Я в чистом виде такого не делал никогда. Там нет документальности. Все происходит напряженно, на повышенных тонах, красочно и художественно. И это делается специально. Снимая какую-то новую тему, я пробую что-то новое, закрываю инструментальный гештальт.
Такая разборчивость как-то сказывается на вашей жизни? Замечаете?
Конечно. Я никак не могу закрыть свою ипотеку! (Смеется) Другие режиссеры снимут два проекта — и выплатили все долги за жилье, а я нет. Правда, я пока не женат, мне не нужно содержать детей, поэтому могу выбирать, над чем и где работать. Наверное, со временем все изменится, потому что я не хочу жить только для себя. Если к этому моменту ипотека закроется, то, может, это будет не так сложно. (Улыбается) Но пусть она закроется благодаря хорошим фильмам, качественным работам.
Зато актеры очень хотят у вас сниматься. К выходу «Лихих» мы делали интервью с Аскаром Ильясовым, он говорил, что мечтал с вами поработать.
Я его серьезно гонял на съемках. (Улыбается) Если у меня есть возможность, всегда нагружаю артистов, чтобы они играли сложнее, чем просто от себя и по тексту. В последнее время заметил, что некоторые актеры подсаживаются на собственную органику, понимают, что они нравятся зрителю, продюсерам — и не стараются делать большего, ходят из проекта в проект с одним лицом. Но я всегда говорю: помните, что есть артист Дэниэл Дэй-Льюис, который снимается раз в четыре года. Что бы он ни сделал, это всегда бомба. Так что каждый раз думайте, что могли бы выложиться сильнее и лучше. И если у меня есть возможность как-то глубже раскрыть артиста, я это делаю, чтобы он чувствовал, что не просто так зарабатывает деньги, а занимается интересными делами.
Юрий, все ваши картины имеют односложные названия: «Начальник», «Майор», «Сторож, «Завод», «Метод», «Лихие». Это такой принцип?
У Андрея Тарковского тоже было много названий с одним словом. «Сталкер», «Зеркало», «Солярис», «Ностальгия», «Жертвоприношение». Думаю, это делается подсознательно для лаконичности и емкости, а еще — для функциональности. Название в одно слово дает другую степень глубины. Про что фильм «Завод»? Про завод. А «Сторож» — про сторожа. В скором времени я впервые выпущу фильм с названием в два слова. «Третья ступень». И для меня это будет действительно новая ступень в творчестве.
Ассистент фотографа: Виталий Аббасов