Максим, расскажите, чем вас зацепило “Черное солнце”?
Этот сериал очень люблю. Для меня он стал в некоторой степени знаковым благодаря режиссуре Анны Носатовой и замечательному сценарию Олега Антонова, Александра Васютинского, Вадима Островского и Владимира Дьяченко. В сценарии была внятная структура и ярко прописанный персонаж — это настоящий актерский подарок. Когда на горизонте появился этот проект, я сразу же в него вцепился и, во что бы то ни стало, захотел сыграть Женю Чагина: там был большой пласт для работы — можно было его насыщать, придавать ему объема и глубины, привносить что-то свое. Это хороший задел для дальнейшей работы.
Вас сразу утвердили на эту роль?
Нет, Чагина я получил не сразу, но, как позже призналась режиссер Анна Носатова — когда сценарий попал ей в руки, она увидела в этой роли только меня. На тот момент продюсеры проекта меня не знали и сомневались, смогу ли я потянуть такой объем и исполнить роль должным образом. Я приходил на пробы, помогал даже искать актера на роль Жука, которого в итоге сыграл Юра Чурсин. В подготовительный период я многое отдал этому проекту — все благодаря Анне. Потом она отстояла мою кандидатуру, и ни у кого уже не возникало сомнений.
В своих героях мы искали противоречия. Конечно же, я хотел наделить Чагина подробными деталями, чтобы в персонаже считывался профессиональный навык. Я обратился к знакомым ребятам, которые в свое время работали в органах. Например, у меня есть товарищ, много лет проработавший в следственном комитете — он мне помог с фразами, которые используют действующие сотрудники. Не нарушая общей конструкции сценария, я насытил героя органичными словечками, присказками, поговорками. Я считаю, это правильно — разнообразить свой образ, когда сценарий того позволяет. Если надо сыграть какого-нибудь ученого или питерского интеллигента 1940-х годов, это, конечно, совершенно иная актерская задача — придется использовать другие навыки и другие системы. А здесь герой вполне мог быть мной, а я мог быть им. Вот так и родился наш Женя Чагин.
С сколько в нем от вас настоящего? И какой он — настоящий Максим Стоянов?
Во всех нас есть много чего хорошего и плохого: наша задача — мотивировать хорошее, а плохое игнорировать. Я думаю, что у Жени Чагина был жизненный опыт, схожий с моим. Это нас объединяет и помогает слиться воедино.
Умение капитана Чагина бить наотмашь – это же от вашего боксерского прошлого? Не жалели, что со спортивной карьерой не сложилось?
Да, я в свое время серьезно занимался боксом. Были мечты, перспективы. Я объездил с соревнованиями бывшие советские республики. Но потом у меня случилась травма, и пришлось перестроиться. Поначалу я сильно переживал, а потом понял, что нужно идти дальше. Я считаю, что бокс — это универсальный вид спорта: в нем надо уметь думать, быстро двигаться, использовать максимальное количество приемов на единицу времени. Жалею ли я, что ушел? Рано или поздно это случилось бы, потому что спортивный век короток. Когда-то я переживал, но сегодня, оглядываясь, не жалею. Бокс помог мне не провалить серьезные испытания в жизни. Такие, как приезд в Москву, поступление в театральный — удержаться, закончить. Я благодарен всякому опыту. Как-то даже шутил, что у меня в жизни было три серьезных школы: школа бокса, стройка и Школа-студия МХАТ.
Знаю, что в Москву вы приехали по другим обстоятельствам — не ради поступления…
Да, я приехал работать. В Приднестровье, откуда я родом, очень сложно вести бизнес. Молодежь оттуда уезжает. Начиная с 2000-х народ уезжал в Москву на заработки. Зарабатывали, иногда возвращались, что-то строили, покупали квартиры, и уже обустраивали свой быт, потому что места там фантастические, климат невероятный. Уезжать из Приднестровья на самом деле никто не хотел, но было необходимо. Тогда же моя первая любовь бросила меня, уехав за лучшей жизнью в Москву, и влюбилась в город. Я решил, что тоже нужно действовать. В итоге с девушкой, за которой я поехал в Москву, отношения не задались, а вот с Москвой — напротив. Но Москву принимает лишь тех, кто ее искренне любит. Она подкидывает испытания, которые надо с достоинством проходить, не теряя себя и не прогибаясь под нее, но быть ей верным. И вот тогда-то Москва тебя примет, обнимет и сладко поцелует.
Поначалу я работал на стройке, даже стал прорабом. Это удивительное место, которое может затащить тебя лет на 20–30. И я бы остался, скорее всего, работать на производстве: стал бы начальником участка, купил бы квартирку, дачу и пахал бы на земле. Но в какой-то момент я устал от стройки: я был молодой, у меня были силы и запал. Тут я вспомнил, что с детства люблю кино — пересмотрел почти всю советскую классику. В итоге плюнул, взял отпуск и пошел поступать в театральный — к великому счастью!
Многие артисты говорят, что актерство — потрясающая возможность воплотить свои нереализованные мечты, стать тем, кем хотел. Какие у Вас были детские представления о себе взрослом?
В детстве я кем только не хотел стать: и боксером, и строителем, и машинистом поезда, как мой папа, и пилотом, и летчиком военной авиации. Ничего из этого пока не воплотилось в жизни, но актерство — это правда потрясающая возможность.
В вашей фильмографии больше 80 работ, а какие из сыгранных вами героев можете назвать любимыми?
Скажу честно, все работы дороги сердцу. Но были и определяющие. Например, Дима из “Гив ми либерти” — там был очень серьезный опыт, как творческий, так и человеческий. Там были определенные открытия и проявления, которые сильно на меня повлияли: как люди борются и не сдаются. Были, конечно, и другие немаловажные роли: и Женя Чагин из “Черного солнца”, и Петр из “Филателии”, и Леша из “Пришельца”, и Игорь Хлебников из “Джекпота”. В основном мне дороги те роли, в которых есть большой объем, есть, где развернуться и внести свою лепту. Я из тех артистов, кто испытывает жадность и влечение к серьезным и глубоким ролям. По мне так лучше сыграть большую роль в неизвестном проекте, чем маленькую — в знаменитом.
Режиссеры часто видят вас в образе такого прямолинейного мужика (причем не важно, в какой он профессии), который говорит, что думает. Не боитесь застрять в одном типаже? Хотелось бы сыграть что-то кардинально другое?
Посмотрите другие мои работы. Вот, например, Иван Соснин (режиссер фильма “Пришелец” — прим. ред.) разглядел во мне ранимого персонажа. В “Джекпоте” Александра Ханта, который, я надеюсь, скоро выйдет, у меня тоже совершенно особенный персонаж. Для меня страшно — не застрять в одном амплуа, а лишиться работы. У меня был период, когда я долго не работал, и для артиста нет ничего хуже этого. А там уже все зависит от нашего умения жонглировать обстоятельствами, экспериментировать. Конечно, я хочу сыграть еще много чего, и попробовать что-то кардинально далекое от меня. Например, я бы хотел подробно сыграть какой-то профнавык, но играть его сам по себе неинтересно — роль должна быть вписана в художественную конструкцию, которая будет провоцировать моего персонажа на оригинальное поведение в кадре. Все это должно работать благодаря сильной режиссуре. Мне кажется, я — хороший ресурс для этого.
Насколько для вас имеет значение команда на съемочной площадке? Есть ли у вас партнеры, с которыми сложились отношения и после фразы “Стоп! Снято!”?
Я люблю, когда на площадке собираются люди одного племени. Здорово, когда попадаются единомышленники и все получают удовольствие от взаимодействия друг с другом. Но я профессиональный человек, и могу работать в любых условиях: с кем-то отношения складываются лучше, с кем-то — хуже, но это не имеет принципиального значения, работа должна быть выполнена качественно. После съемок не всегда получается поддерживать общение — все заняты своей жизнью, все куда-то бежим, бежим…
А с кем из режиссеров у вас сложилось полное взаимопонимание? Чей метод вам ближе?
Взаимопонимание — не всегда хорошо. Иногда, наоборот, должны быть творческие “цап-царапки”. Все режиссеры, с которыми я работал, разные и по-своему замечательные. Бывают исполнители, бывают те, кто пытаются создать магию — чтобы организм актера реагировал, а не просто проговаривал заученный текст. Режиссеров второй категории мало, но, надеюсь, будет становиться все больше.
В "Черном солнце" у Вас кинодуэт с Юрием Чурсиным. Как Вам с ним работалось?
С Юрой Чурсиным прекрасно работается — замечательный партнер, толковый парень и человек прекраснейший. Мы многому учимся друг у друга на площадке, и это здорово.
В кадре вместе с вами появляется и ваша супруга Виктория Корлякова. Личные отношения упрощают или усложняют жизнь на съемочной площадке?
Когда на съемочной площадке собираются умные и психологически зрелые люди — неважно, муж и жена, парень и девушка, любовники или бывшие — все прекрасно. Бывают, конечно, творческие муки, споры, головная боль, но это никак не связано со статусом, в котором находятся люди вне площадки. Химия между близкими людьми может породить третью энергетику, которая в кадре углубляет отношения персонажей.
Что для вас — главные составляющие семейного счастья?
Для меня счастье — это когда вся банда собирается за столом — родственники, дети, родители (если живы) — едят шашлыки, делятся опытом. Вот это для меня настоящее семейное счастье. Надо чаще собираться.
С Викторией вы советуетесь по творческим вопросам?
Да, иногда бывает.
А есть ли у вас договоренности, условные табу — на что вы никогда не согласитесь в кадре?
Определенных табу у нас с ней нет. Мы профессиональные актеры и подходим к делу рационально. Если есть вещи, необходимые для художественного замысла — почему бы и нет. Принцип — дурное дело.
У вас подрастает дочь. Ей сейчас десять. Актерские способности от мамы и папы в ней проявляются? Чем она увлекается, каким ребенком растет? Смотрит ли фильмы с Вашим участием, как оценивает?
Мы пытаемся обеспечить ей полную занятость: кружки, секция по волейболу, танцы, театралка, английский. Я считаю, что детей надо занимать, чтобы у них с раннего возраста была привычка интеллектуально и физически трудиться. Главное сейчас дать ребенку базу, а там посмотрим. Кем захочет, той и вырастет.
Раньше вас часто спрашивали, не сын ли вы Юрия Стоянова. За годы кинокарьеры удалось ли Вам отстраниться от однофамильца?
С Юрием Николаевичем я знаком лично. Выдающийся артист, добрейший человек, образованный, с невероятным чувством юмора. Великое счастье было пожать ему руку, дай бог ему здоровья. Меня даже в студенчестве ребята называли Юриком. Бывает, выставлял боксерские фото, а они в комментариях писали: “Юрик, ну ты машина!” Но это все в шутку, конечно же. Все знают, что никакие родственные узы нас с Юрием Николаевичем не связывают. Хотя мечта у меня есть: однажды встретиться с ним на съемочной площадке. Но не просто встретиться, а сыграть вместе большие, фундаментальные роли — вот было бы здорово.
Что для Вас сейчас значит признание?
Наличие объемных ролей — вот это признание. Когда тебе доверяют большие и сложные роли, зная, что ты справишься.
Если бы можно было вернуться в прошлое и исправить одну какую-то вещь, что бы это было?
Я бы, наверное, попытался исправить свое отношение к проблемам и к своему здоровью: какие-то травмы себе нанес бестолковые, которые сейчас сказываются. Есть также моменты, за которые мне неловко и стыдно. Не нужно было эмоционально срываться на любимых людей — сейчас многих из них уже нет со мной и не будет. Хотел бы вернуться в те моменты и сказать самому себе: “Не надо этого делать, потерпи, проглоти, будь мудрее”.
А что насчет театра? Нет желания вернуться за энергетикой живого зала?
Конечно, есть желание вернуться в театр. У меня есть один спектакль, который я играю раз в месяц. Это антреприза, но там замечательная творческая команда — со мной вместе играют совершенно прекрасные Глафира Тарханова, Екатерина Волкова, Янина Соколовская, Макс Щеголев. Это такая романтическая комедия, но с фундаментальной философской базой. Хотелось бы сыграть и что-то еще, набрать ролей в свою театральную копилку. Скучаю по сцене Московского художественного театра — это мой дом. Я чувствую, что рано или поздно туда вернусь.
Что вас заряжает и как прийти в себя после трудной драматической сцены или тяжелой смены?
Знаете, никак. Серьезные драматические сцены — это, наоборот, терапия души. Ты отдаешь пространству то плохое, что могло бы с тобой случиться — горе, слезы и надрывы, — полностью очищаешься и обнуляешься. Потом спокойный, с обновленной энергией приходишь домой, отдыхаешь, обнимаешь своих близких. Сыграл, выложился — идешь дальше творить и наслаждаться.